Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

свидетельствовали против деспотизма, а успех его работы сделал Мирабо выдающейся публичной фигурой[545]. Иная картина складывается из корреспонденции Рюо: в отличие от новостных листков, она свидетельствует, что обе книги воздействовали на читателя – в данном случае искушенного парижанина. В совокупности, писал Рюо своему брату, они произвели сильное впечатление, продемонстрировав те ужасы, которые причиняет гражданам государство. К Линге Рюо не испытывал особых симпатий, но книга Мирабо глубоко его тронула, укрепив его нарастающее ощущение, что Франция превратилась в деспотию[546].

Резонанс, вызванный книгами Линге и Мирабо, в последующие годы усилился благодаря другим сочинениям о страданиях людей в королевских тюрьмах. Одно из них, Remarques historiques sur la Bastille («Исторические заметки о Бастилии») (1785), преподносилось как продолжение книги Линге, которая подвергалась в этой работе критике как слишком эгоцентричная. В этом тексте содержались еще более натуралистичные описания Бастилии, а страдания, причиняемые заключенным, осуждались еще решительнее, однако книга не имела сопоставимого успеха в продаже[547]. В Mémoires d’un prisonnier d’état («Воспоминаниях государственного узника») (1785) рассказывалась история Шарантона – сумасшедшего дома в сочетании с тюрьмой – от лица оказавшегося там человека. Эта книга была написана в форме эпистолярного романа, однако ее восприняли как достоверное описание ужасов, с которыми сталкиваются политические заключенные и сумасшедшие[548]. Кульминацией этих сюжетов о тюрьмах, рассказанных от первого лица, стала работа Histoire d’une détention de trente-neuf ans dans les prisons d’état. Ecrite par le prisonnier lui-même («История тридцатидевятилетнего заключения в государственных тюрьмах, написанная самим заключенным») (1787), автором которой считался Жан-Анри Латюд[549]. В ней также рассказывалось о страданиях рассказчика, который, как следует из текста, сидел 34 года (хотя в заглавии упоминаются 39 лет) во всех самых отвратительных тюрьмах Парижа. Ему трижды удавалось совершать побег, но всякий раз его бросали обратно в отвратительные cachots (подземные камеры). В самом захватывающем эпизоде этой книги Латюд (или тот, кто писал от его имени) рассказывает, как ему вместе с сокамерником удалось бежать из Бастилии, используя веревку, которую они смастерили из своей старой одежды, и лестницу, сооруженную из дров. Они поднялись по дымоходу своей камеры, соскользнули вниз по наружным стенам и едва не утонули во рву. Парижане могли только догадываться, какая доля вымысла присутствует в этом сочинении, однако его мораль становилась ясна из предисловия издателя: «История месье Латюда – это, пожалуй, лучшее произведение, которое только можно создать, чтобы раскрыть глаза нации и тех, кто ею управляет, на бесполезную жестокость произвольных наказаний»[550].

Сами власти, похоже, признали силу этих инвектив, поскольку в 1784 году правительство закрыло тюрьму в Венсенском замке и даже пустило туда посетителей, желавших ее осмотреть. Парижане приходили в ужас от вида железных колец, прикрепленных к стене камеры пыток, и каменных лож в камерах, где спали закованные в цепи заключенные. Публика объясняла закрытие тюрьмы влиянием книги Мирабо. Сам он, теперь уже прочно зарекомендовавший себя как поборник свободы, провел несколько экскурсий по подземелью и заказал гравюру в честь того, что жертв внесудебных ордеров на арест перестали помещать в Венсен. Современники отмечали, что эта гравюра напоминала фронтиспис «Воспоминаний о Бастилии» Линге, на котором была изображена статуя Людовика XVI, указывающая на руины Бастилии. Линге воображал, что в будущем король прикажет разрушить Бастилию и в его честь будет установлена статуя с надписанными на ней его последними словами, обращенными к заключенным: «Дарую вам освобождение и жизнь!»

Парижане, конечно же, еще не представляли, что принесет им будущее. Бастилия, выглядевшая массивной и нерушимой, возвышалась над восточной частью города, одновременно принимая в коллективном воображении преувеличенную форму воплощения деспотизма, закрепившегося благодаря прессе[551].

Глава 26. Неужели кардинал пытался наставить рога королю?

Эта новость обрушилась на всех так неожиданно и привела парижан в такое смятение, что они не знали, как с этим быть: 15 августа 1785 года кардинал де Роган, занимавший пост Великого капеллана Франции (grand aumonier de France, высшая церковная должность при дворе), представитель одного из самых богатых и влиятельных семейств королевства, в момент подготовки к мессе в честь Вознесения Пресвятой Богородицы в полном облачении был арестован в Версале и заключен в Бастилию. Вскоре после этого парижане узнали об исчезновении бриллиантового ожерелья, предназначенного в качестве подарка королеве, – это украшение, стоимость которого оценивалась в 1,6 миллиона ливров, было похищено, разделено на части и тайно продано на международном рынке краденого. Затем поползли слухи о ночных свиданиях кардинала и королевы в садах Версаля. По мере того как сплетни распространялись по всему городу, увеличивался круг действующих лиц. К этому сюжету оказались причастны Жанна де Сен-Реми, графиня де Ламотт – авантюристка, выдававшая себя за особу королевской крови; Николь Легуай – красивая куртизанка, представлявшаяся баронессой д’Олива́, которая переодевалась в королеву; наконец, Жозеф Бальзамо, граф де Калиостро – алхимик, спиритуалист, целитель, пророк и магистр египетского масонства, который утверждал, что стал обладателем вечной жизни. Вокруг них собралась компания мошенников, охотников за удачей и низкопробных женщин. Этот сюжет, получивший известность как дело о бриллиантовом ожерелье, давал неисчерпаемый материал для сплетен. На какое-то время оно завораживало публику еще больше, чем полеты на воздушном шаре и месмеризм, причем, в отличие от двух этих сюжетов, обладало дополнительной привлекательностью скандала.

Когда весть об аресте кардинала впервые достигла Парижа, некоторые подумали, что это связано с придворными интригами (Роган был врагом барона де Бретейля, министра королевского двора) или иностранными делами (Роган вызвал неприязнь у Марии-Антуанетты, еще когда был послом в Вене в 1772–1774 годах)[552]. Однако уже через несколько дней парижане узнали, что арест кардинала был связан с мошенничеством. Роган был замешан в заговоре, разработанном мадам Ламотт, которая собиралась приобрести потрясающее бриллиантовое ожерелье у двух парижских ювелиров и тайно преподнести его королеве, чтобы вернуть ее расположение[553]. Роган же должен был оплатить покупку в рассрочку – санкцию на это давала сама королева в записке, подписанной «Мария-Антуанетта Французская». Но когда наступил срок первого платежа, Роган не смог раздобыть деньги. Ювелиры обратились к королеве, однако та отрицала, что знала о сделке, которая была очевидным мошенничеством, поскольку Мария-Антуанетта никогда не добавляла «Французская» к своей подписи. Возмущенный оскорблением чести своей супруги, Людовик XVI встретился с Бретейлем и министром иностранных дел графом де Верженном, затем вызвал Рогана, который готовился проводить богослужение в Версале, и, выслушав признание кардинала, отправил его в Бастилию. На поимку мадам Ламотт, которая сбежала со своим мужем и частью ожерелья в Бар-сюр-Об, был направлен отряд солдат – ее удалось арестовать, однако супруг скрылся вместе с бриллиантами за пределами Франции[554].

Эта часть истории в конце концов прояснилась, однако остальное выглядело все более мутным по мере того, как арест следовал за арестом и Бастилия наполнялась заключенными – к концу августа их было 15, а в дальнейшем – 35. Кардинал де Роган не отличался святостью. На волне слухов о его чрезмерных расходах, незаконнорожденных детях и долгах парижане поначалу не проявляли к кардиналу особого сочувствия[555]. Однако постепенно их настроения изменились, потому что мадам Ламотт, которая фигурировала в сплетнях как одна из его любовниц, предстала злодейкой, а сам он – ее жертвой. Эта молодая привлекательная женщина, утверждавшая, что происходит от незаконнорожденного сына короля Генриха II Валуа, делала вид, будто вошла в доверие к Марии-Антуанетте. При встрече с Роганом в своей парижской резиденции она дала ему понять, что тот может завоевать расположение королевы. А укрепил эту иллюзию Калиостро, который точно