Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

После освобождения из тюрьмы в Венсене Мирабо смело сдался властям в Понтарлье, а затем добился отмены смертного приговора, отстояв свою правоту. Затем он попытался – впрочем, безуспешно – заставить свою жену вернуться к нему через суд в Экс-ан-Провансе и вмешался в тяжбу между своими родителями, которые также жили раздельно. Вся эта активность Мирабо, сопровождавшаяся его выступлениями и публикациями, привлекала к нему внимание общественности. До 1789 года он продолжал издавать памфлеты на самые разные темы – в основном заказные, написанные ради заработка. Однако эти сочинения хорошо продавались, поскольку Мирабо вкладывал в них свою энергию и страсть. Его нельзя было назвать человеком из простого народа, но он обращался к широкой публике и насыщал свои произведения риторическими приемами, за что получил прозвище Comte de la bourrasque («граф-ураган»).

«Воспоминания о Бастилии» Линге и «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах» Мирабо произвели фурор после выхода в свет и сразу же стали бестселлерами[539]. У этих сочинений было много общего. Оба автора протестовали против несправедливого тюремного заключения без какой-либо правовой процедуры или возможности защиты. Оба выступали против деспотизма, проявлявшегося в использовании внесудебных ордеров на арест. И Линге, и Мирабо выстраивали свои доводы на принципах общего характера, однако наполняли их детальными рассказами о личном опыте. Эти подробности были практически одинаковыми. Оба автора описывали свои ощущения от попадания в другой мир с каменными стенами, железными дверями и тяжелыми замками. После водворения в тюрьму их подвергли обыску, отобрали личные вещи наподобие часов, провели по темным коридорам и заперли в камере. Там они оставались на протяжении нескольких дней в полной тишине, после чего состоялась аудиенция у начальника, который отказался выслушивать протесты арестованных или хотя бы сообщить, в каком преступлении их подозревают. Камеры, где находились Линге и Мирабо, имели толстые стены (12 футов [3,6 метра] на верхних этажах Бастилии и 16 футов [4,8 метра] в подземелье Венсенского замка), узкое окно с тремя рядами железных решеток и скудную обстановку – только кровать, стул (в Венсенском замке их было два) и стол. Арестантам давали свечи (зимой – восемь штук в неделю), но в камерах все равно было темно, зимой – холодно, летом – душно. Заключенным полагалось двухразовое питание, но еда была отвратительной: тухлое мясо, вино, превратившееся в уксус, и месиво из овощей. Линге считал, что его отравили, а Мирабо заболел. Некоторым заключенным иногда разрешались одиночные прогулки в сопровождении надзирателя во внутреннем дворе, окруженном массивными стенами высотой 100 футов [30 метров] в Бастилии и 50 футов [15 метров] в Венсенском замке. Заключенные всегда находились в изоляции, им запрещалось общаться друг с другом и с внешним миром. По специальному разрешению они могли получать книги и отправлять письма, хотя вся корреспонденция люстрировалась и часто изымалась. У них не было никакой защиты от деспотичных блюстителей – начальника Бастилии и коменданта Венсенского замка, которых они видели редко. За исключением малоприятных встреч с этими должностными лицами и периодических проверок со стороны генерал-лейтенанта полиции, Линге и Мирабо контактировали только с людьми, отпиравшими и запиравшими их камеры, которым было запрещено разговаривать с ними.

Оба автора изложили все эти подробности таким образом, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто они проникли на запретную территорию, которая держалась в тайне всемогущим государством. Кроме того, Линге и Мирабо подчеркивали, что наихудшие последствия тюремного заключения имеют психологическую природу: сочетание тревоги, лишений, скуки, страха, отчаяния, неуверенности в будущем, отсутствия информации о происходящем и ощущения отрезанности от всех и вся за пределами тюремных стен. Они описывали свой опыт, используя одинаковые приемы и взывая к чувствам читателя с помощью сильных формулировок, выдержанных в ритме речей Цицерона. Линге доводил свои длинные фразы до кульминации, обращаясь к «этим душевным мукам, этим продолжительным конвульсиям, этой вечной агонии, которая превращает боль умирания в вечность, не давая ни минуты облегчения»[540]. Мирабо описывал страдания заключенного аналогичными словами: «Он живет в безжалостных муках: никакой переписки, никакого человеческого контакта, никаких разъяснений о его судьбе. Какое уродство существования! Ваша жизнь прекращается без того облегчения, которое приходит со смертью»[541].

В конце «Воспоминаний о Бастилии» Линге указывает, что в тот момент, когда его книга находилась в печати, он получил экземпляр работы «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах», которая подтвердила все изложенное им. Сочинение Мирабо сняло завесу тайны, скрывавшую ужасы Венсенского замка, точно так же, как сам Линге раскрыл тайны, спрятанные за стенами Бастилии. И все же две эти книги в корне отличались друг от друга. Линге смело поставил собственное имя на титульном листе своего сочинения и посвятил первые 50 страниц рассказу о том, чем он занимался в момент его выхода. Оказалось, что Линге бежал в Англию, чтобы возобновить публикацию своих «Анналов», – тем самым он нарушил условие своего освобождения из Бастилии, после которого должен был жить в ссылке в четырех лигах [20 километров] от Парижа. Между тем Мирабо опубликовал свое произведение анонимно, в нескольких местах текста намекнув, что автор принадлежит к военной аристократии, имеет возраст 28 лет и ожидает скорой смерти в тюрьме – отсюда и подзаголовок его книги: «посмертное произведение». Сначала Мирабо также пускается в предварительные рассуждения, которые фактически представляют собой отдельный том в 366 страниц. Этот политический трактат наполнен отсылками к классической античности, всей протяженности французской истории, английским мыслителям (Локку, Блэкстоуну, Свифту и Юму) и широкому кругу «философов» эпохи Просвещения, в частности Монтескье, Руссо и Рейналю. Затрагивая множество тем, Мирабо убедительно доказывал, что свобода – это естественное право, а народный суверенитет – единственный законный источник права. Лишь после того, как он сформулировал эту радикальную философскую позицию, Мирабо обратился к своему личному опыту во втором томе, который занимает еще 237 страниц. Линге, напротив, не философствовал, хотя тоже выставлял себя защитником интересов простых людей. К тому времени он уже приобрел известность как противник деспотизма исполнительной власти, но при этом был ультрамонархистом. Он выступал за то, чтобы власть была сосредоточена в руках короля, дабы ее можно было использовать в интересах бедняков за счет привилегированных слоев населения, в особенности окопавшихся при дворе аристократов.

В ретроспективе можно утверждать, что «Воспоминания о Бастилии» и «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах» нанесли двойной удар по легитимности французского государства, однако понять, как воспринимались эти работы в 1780‑х годах, непросто. Несмотря на то что обе книги были нелегальными и на них нельзя было печатать рецензии в официальной прессе, авторы писем и нувеллисты признавали их публикацию важным событием. Вскоре выяснилось, что автором «Об ордерах на арест без суда и следствия» был Мирабо, и это принесло ему славу нового мощного голоса в хоре критиков режима, тогда как Линге с его репутацией подстрекателя воспринимался менее благосклонно. Например, Лагарп превозносил «энергичное красноречие» Мирабо, несмотря на его многословие, а сочинение Линге счел довольно разочаровывающим, хотя и хвалил обоих авторов: они продемонстрировали, что lettres de cachet не имеют никакого отношения к правосудию[542]. Арди был поражен красноречием Мирабо, хотя и не одобрял его радикальных выводов[543]. В Correspondance littéraire secrète («Тайной литературной корреспонденции») отмечалось, что сочинение Мирабо было написано «пылающими буквами. Эту книгу невозможно читать без возмущения». Работу Линге это издание, напротив, назвало разочаровывающей, несмотря на то что она содержала схожие доводы и обрела широкую аудиторию[544]. В «Тайных заметках» также отмечалось, что книгу Линге читали все, хотя она представлялась утрированной и слишком длинной, тогда как книга Мирабо произвела сенсацию. Его красноречие заставляло читателей плакать, его доводы, глубокие и основательные, убедительно