Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

правдой», – восклицала одна читательница, а некий «чувствительный мужчина» утверждал, что позволил себе отдаться эмоциям, читая сочинение Калиостро как роман. Арди, настроенный более скептически, отмечал, что многие сочли его «своего рода романом, лишенным какого-либо правдоподобия». Парижский книготорговец Рюо пренебрежительно назвал «мемуар» Калиостро абсурдным. Однако все комментаторы сходились во мнении, что рассказ Калиостро о своей жизни отвлек внимание от самого дела об ожерелье, и теперь главный интерес публики состоял в том, чтобы увидеть, чем ответит мадам Ламотт[570].

В контрдоказательствах, выдвинутых адвокатом Ламотт, рассказ Калиостро был последовательно рассмотрен и опровергнут как выдумка. Утверждалось, что Калиостро лишь выдавал себя за дворянина, а на самом деле был сыном кучера по имени Тисцио, жившего на окраине Неаполя. Он служил учеником цирюльника, затем какое-то время лакеем, а потом отправился путешествовать с авантюристом по кличке Космополит, который обучил его искусству обмана и мошенничества. Решив искать счастья в одиночку, Калиостро потерпел серию провалов, пока, наконец, ему не удалось подчинить себе Рогана и растратить значительную часть огромного состояния кардинала. Однако эти доводы касались лишь биографии Калиостро и не имели прямого отношения к делу, которое рассматривалось в суде. Некоторые читатели сочли их убедительным разоблачением шарлатана, тогда как другие видели в них «роман», столь же вымышленный, как и «Исповедь» Калиостро. Общее впечатление, которое оставила эта полемика, заключалось в том, что Калиостро привлек внимание публики, но обошел стороной главный сюжет – дело об ожерелье[571].

Возвращение развернувшейся вокруг этого дела дискуссии к главному вопросу: кто же организовал кражу бриллиантового ожерелья и опорочил имя королевы? – состоялось в последнем, самом важном «мемуаре», где были представлены доводы в защиту Рогана и нападки в адрес мадам Ламотт. Этот текст, написанный Ги-Жаном-Батистом Тарге, членом Французской академии, в то время считавшимся одним из самых выдающихся адвокатов Франции, был опубликован 19 мая 1786 года, после того как информация по делу была по крупицам получена от заключенных в ходе допросов и очных ставок. «Мемуар» объемом в 146 страниц получил одобрение правительства и был воспринят публикой как окончательный доклад по делу об ожерелье.

Тарге представил его как историю о мошенничестве, задуманном и осуществленном невероятно коварной злодейкой – мадам Ламотт. Вместо обсуждения гипотез о ее происхождении он начал изложение материала с описания того, как Ламотт и ее муж сначала обитали в убогой chambre garnie (меблированной комнате) в Версале, затем в обшарпанной двухкомнатной квартире в Париже, а позже, когда они начали строить свои замыслы, в резиденции, обстановка которой создавала впечатление аристократизма. Мебель выглядела впечатляюще, но ее часто приходилось сдавать в ломбард; к столу подавали оловянные приборы, однако в момент приема гостей их меняли на серебро, бравшееся напрокат; зеркала убирали с глаз, когда в апартаменты приходили представители кредиторов и угрожали конфискацией имущества; слугам плохо платили и часто их увольняли. У мадам Ламотт было достаточно денег, чтобы поддерживать приличный антураж, поскольку еще в 1782 году она начала брать взаймы у Рогана. Когда они познакомились в Версале, кардинал сжалился над ее непростой жизненной ситуацией, а затем проявил к ней серьезный интерес, когда Ламотт дала понять, что пользуется доверием королевы. Играя на желании Рогана вернуть расположение королевы, мадам Ламотт убедила его предоставить средства на некие благотворительные проекты, которые Мария-Антуанетта хотела продвигать, не афишируя своего имени. Ламотт так успешно расположила к себе Рогана, что в августе 1784 года ей удалось организовать то самое полуночное свидание в Версале, которое Тарге назвал самым возмутительным мошенничеством в истории Франции. Охваченный негодованием, Тарге ненадолго отступает от изложения фактов юридическим языком и обращается непосредственно к мадам Ламотт: «Вы – чудовище неблагодарности и жульничества»[572].

По утверждению Тарге, мадам Ламотт, подчинив себе Рогана, безжалостно им манипулировала. Доверчивый, но невиновный, наивный и ослепленный желанием вернуть себе место при дворе, кардинал позволил одурачить себя в результате величайшей из всех известных махинаций. Тарге представил подробное описание всего, что происходило: обман ювелиров, записка с поддельной подписью королевы и передача ожерелья Ламоттам в обстановке с тщательно подобранными декорациями. Роган до самого конца верил, что ожерелье добралось до королевы. Он расспрашивал свидетелей, видели ли они это украшение на Марии-Антуанетте, а Ламотты тем временем за его спиной разбирали ожерелье по кусочку и распродавали бриллианты. Затем они пустились в траты, которые Тарге также подробно описал: жемчуга, кольца и браслеты для мадам Ламотт, две великолепные шпаги для ее мужа, лошади, экипажи, слуги, огромное количество самой дорогой мебели для обустройства нового дома в Бар-сюр-Об – все это стоило порядка 600–700 тысяч ливров.

Тарге рассказал читателям и о развязке событий, продемонстрировав, как сошлись воедино все сюжетные линии, связанные с каждым заключенным, во время их допросов в Бастилии. На допросе Роган придерживался честного и прямолинейного рассказа о случившемся, мадам Ламотт запуталась в противоречиях, а ее главный сообщник, некий Рето де Виллет, предоставил последнее, неопровержимое доказательство ее вины, признавшись, что именно он занимался подделкой писем, включая записку с именем королевы. Что касается Калиостро, то Тарге о нем почти не упоминал, за исключением указания, что тот не имел никакого отношения к афере.

После публикации «мемуара» Тарге Париж был взбудоражен еще больше, чем после выхода аналогичных текстов, написанных от имени Калиостро и Олива. Сторонники кардинала, собиравшиеся в его парижской резиденции де Субиз, требовали, чтобы желающие приобрести экземпляр «мемуара» записывались заранее, однако во избежание беспорядков им пришлось вызывать солдат. Издатель сочинения Тарге продал 60 тысяч копий за десять дней, а в пиратских версиях вышло по меньшей мере три дополнительных тиража. Длинные отрывки из «мемуара» печатались в газетах, а «Тайная литературная корреспонденция» отмечала, что у парижан не осталось других тем для разговоров, поскольку теперь в деле об ожерелье присутствовало все, что могло заинтересовать каждого: «мистификация, предательство, мошенничество, любовь, брак и, возможно, трагическая катастрофа»[573].

Основную часть информации публика черпала из судебных «мемуаров» (к концу мая было опубликовано по меньшей мере 11 таких текстов), но не оставляла без внимания и слухи, которые подпитывались сообщениями о допросах и очных ставках заключенных, продолжавшихся в Бастилии до 6 мая. Говорили, что мадам Ламотт вела себя как дикое животное: на очной ставке с Виллетом она пришла в ярость, и ее пришлось отвести обратно в камеру, когда она стала срывать с себя одежду. Услышав показания барона де Лапланты, замешанного в одной из побочных линий дела, она упала в обморок и укусила надзирателя, когда тот сопровождал ее в камеру. Затем она объявила голодовку, сбросила с себя одежду и потребовала от тюремщиков привести ее на следующую очную ставку обнаженной. Они доставили ее в одежде, но не смогли проконтролировать: Ламотт ударила Калиостро в живот, попыталась выцарапать глаза Рогану и снова укусила надзирателя, теперь уже до крови. Парижане гадали, не симулирует ли она безумие. Теперь их симпатии уверенно принадлежали Рогану, а мадам Ламотт стали воспринимать в соответствии с изображением, представленным Тарге, – воплощением зла в женском обличье.

С 22 по 29 мая магистраты заслушивали свидетельства, представленные докладчиком. 30 мая были проведены заключительные допросы обвиняемых, которых доставили к магистратам в Большую палату и подвергли особой процедуре, когда подозреваемые сидели на sellette (деревянном табурете), хотя Рогану в знак уважения к его регалиям было позволено сидеть на скамье. Согласно сообщениям, которые сразу же начали распространяться за пределами зала суда, Калиостро вдохновенно рассказывал о себе, используя множество необычных выражений, по большей части непонятных и позабавивших судей. Роган сохранял достоинство, придерживаясь собственной строгой