Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

клеветы, песен и враждебных эпиграмм. В августе 1787 года парижане действительно встретили королеву улюлюканьем (hou! hou!) и шипением (tchi!)[577]. По утверждению некоторых нувеллистов, к этому времени негодование по поводу разорительных привычек Марии-Антуанетты уже переросло в ненависть. Генерал-лейтенант полиции сообщал в Версаль, что для королевы небезопасно появляться в столице, и Людовик XVI передал об этом супруге, добавив (нувеллисты часто цитировали короля, как будто присутствовали рядом с ним): «Мадам, я запрещаю вам появляться в столице до моих дальнейших распоряжений». Глубоко уязвленная, Мария-Антуанетта отказалась от участия в публичных мероприятиях в Версале и уединилась в своей резиденции в Малом Трианоне[578].

В сообщениях о реакции парижан на дело об ожерелье отмечалось, что враждебность к королеве сочеталась с симпатией к кардиналу. Судя по всему, истории о любовницах и детях Рогана, которые пересказывались во многих «мемуарах», никого не шокировали. Как утверждалось в одном памфлете, от людей его ранга можно было ожидать подобных проступков, но важнее всего было то, что у Рогана было «доброе сердце»[579]. В целом парижане придерживались мнения, что его одурачили. Возможно, кардинал был легковерным или даже достойным осмеяния, но он не был виновен – и, подобно многим другим, стал невинной жертвой произвола властей. Король, отправивший его в Бастилию, не вызывал сочувствия. Рюо в письмах к брату отмечал, что дело об ожерелье подтвердило не только отчуждение королевы от народа, но и недееспособность короля. Он описал Людовика как человека благонамеренного, но глупого, сбитого с толку, некомпетентного, робкого, нерешительного, постоянно пьяного[580] и непригодного даже для управления каким-нибудь германским княжеством. «Общественное мнение обернулось против него, – отмечал Рюо в разгар скандала, – потому что он не внушает ни уважения, ни страха, ни доверия, а деньги людей тратятся на всевозможные глупости». К лету 1787 года Рюо пришел к выводу, что презрение к королю и королеве распространилось во всем обществе, захватив как «простых людей», которые насмехались над ними на улицах, так и «респектабельных людей», которые могли позволить себе читать и размышлять. «Она полностью унижена, эта королевская семья, вместе с ее авторитетом», – резюмировал Рюо[581].

Похоже, что воображение публики особенно возбудил еще один аспект дела об ожерелье. На протяжении первых семи лет своего брака Людовик XVI не мог зачать наследника престола. Возможно, король страдал фимозом – заболеванием, которое препятствовало оттягиванию крайней плоти и нарушало его способность к половому акту. Судя по всему, проблема была решена при помощи хирургического вмешательства, однако публика ничего об этом не знала. Между тем слухи об импотенции короля распространялись еще до того, как Мария-Антуанетта впервые забеременела, и как только это наконец произошло, отцовство Людовика было поставлено под сомнение. В пасквиле 1781 года Les Amours de Charlot et Toinette («Любовь Шарло и Туанетты») утверждалось, что место Людовика рядом с королевой занял его брат, граф д’Артуа, без какого-либо уважения к королевскому пенису:

On sait bien que le pauvre Sire,

Trois ou quatre fois condamné

Par la salubre faculté

Pour impuissance très complete

Ne peut satisfaire Antoinette.

De ce malheur bien convaincu,

Attendu que son allumette

N’est pas plus grosse qu’un fétu;

Que toujours molle et toujours croche,

Il n’a de vit que dans la poche;

Qu’au lieu de foutre, il est foutu [582].

Хорошо известно, что бедный Сир,

Трижды или четырежды признанный

Целителями

Полным импотентом,

Не может удовлетворить Антуанетту.

Вполне понятная беда,

Если знать, что его спичка

Не толще соломинки,

Всегда мягкая и кривая.

Если у него и есть член, то только в кармане;

Вместо того, чтобы трахаться, его самого имеют.

Один секретный агент – тот самый Гезман, который пошел на службу в Министерство иностранных дел после того, как в 1774 году был унижен Бомарше, – скупил все экземпляры этого сочинения в Лондоне за 18 600 ливров и доставил их в Бастилию[583]. Однако несколько копий, вероятно, уцелело, а после 14 июля 1789 года, когда хранившаяся в Бастилии конфискованная литература ушла в массы, в числе таких сочинений было и это, а затем появились его новые издания. По утверждению Жанны-Луизы-Генриетты Кампан, камеристки (femme de chambre) королевы, клеветнические слухи о Марии-Антуанетте, многие из которых распространялись в песнях и эпиграммах, имели активное хождение с 1774 года. Полиция прилагала все усилия, чтобы с ними справиться, но некоторые слухи появлялись в печати. Арди считал их настолько возмутительными, что отказывался приводить названия таких произведений в своем дневнике. К маю 1786 года, когда суд вынес вердикт по делу об ожерелье, миф о короле-импотенте и изголодавшейся по сексу королеве начинал пускать корни. А в 1789 году во время путешествия по Франции Артур Янг отмечал, что простые люди верили самым неправдоподобным историям о порочности королевы: «Они как будто готовы принимать на веру самые вопиющие нелепости и самые невероятные обстоятельства»[584].

Больше всего возбуждало фантазии ночное свидание в Версале. Как сообщали нувеллисты, во время судебного процесса этот эпизод по распоряжению властей замалчивали[585]. Роза, которую мадемуазель Олива преподнесла кардиналу, по их утверждению, могла означать согласие на связь; бриллиантовое колье, согласно слухам, должно было служить знаком «дерзкой и преступной страсти» Рогана, а спиритический сеанс Калиостро убедил кардинала, что его «пылкость» не будет отвергнута королевой[586]. Конечно, подобные разговоры были не более чем домыслами, но именно это и придавало им значение: это происшествие всколыхнуло воображение парижан. Сочувствуя кардиналу, они понимали, что тот обесчестил королеву. Как выразился Рюо, Роган был «дерзким и нахрапистым дураком… который вообразил, что королева Франции влюблена в него и назначила ему свидание ночью в роще»[587]. К июню 1786 года некоторые парижане помыслили немыслимое: кардинал попытался наставить рога королю.

Что же это за режим, если главные его сановники ведут себя подобным образом? Все связанное с делом об ожерелье: кардинал, королева, король, украшение стоимостью в миллион ливров, тарабарщина Калиостро – действовало на воображение парижан таким образом, что подрывало легитимность монархии. Как минимум, утверждалось в официальном обвинительном заключении против Рогана, эти события ставили под сомнение «уважение, подобающее королевскому величеству»[588].

Глава 27. Марш бедняков на Версаль

Среди множества разновидностей бедняков – от опустившихся misérables (нищих) до горемычных поденщиков – среднее положение занимали носильщики (gagne-deniers). Этих людей, которые таскали коробки, двигали мебель и перемещали различные товары, парижане видели повсюду. Грузчиков нанимали на разовые работы, а платили им гроши. Они переносили все что угодно, включая людей, которым часто требовалась помощь, чтобы перебраться через грязь, которая затапливала многие улицы. Когда дела у этих работников шли плохо, они голодали.

Зимой 1785–1786 годов их положение было ужасающим из‑за сильных холодов. Несколько дней после 25 декабря температура опускалась намного ниже нуля (до 10 градусов по Фаренгейту [–12 по Цельсию], согласно данным от 4 января). Торговля замедлилась, и люди сидели по домам, прижавшись друг к другу у огня, а носильщики тем временем, несмотря на мороз, искали работу, которую было почти невозможно раздобыть, за исключением заказов на доставку дров. Хуже того, 28 декабря носильщики столкнулись с новым конкурентом – правительственной службой доставки, которая появилась из ниоткуда. В ней работали люди