Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

страхования от пожаров»), которое опубликовал под собственным именем (первое письмо было анонимным). В дополнение к прежде высказанным аргументам против системы страхования от пожаров Бриссо утверждал, что в результате слияния Водная компания превратилась в совершенно новую организацию, а стало быть, спекулятивные сделки, относящиеся к прежней компании, больше не имеют силы. Иными словами, хотя Бриссо и не заявлял об этом прямо, он отказывался признать фьючерсную сделку, которая обязывала его представить сто акций Водной компании в марте 1787 года. Далее Бриссо осудил искусственное раздувание цен на акции всех компаний, которые в то время торговались на бирже, а в конце разоблачил поддержку игроков на повышение со стороны правительства, едва удержавшись от неприкрытых нападок на Калонна[617].

Все эти маневры широко освещались в информационных листках и печатных изданиях наподобие «Лейденской газеты». После трехлетнего потока сообщений о драмах и скандалах на бирже парижане привыкли к мысли, что финансы влияют на публичную сферу, а биржевой ажиотаж в конечном счете имеет политическую природу. Судя по рассказам современников, читатели не могли уследить за неведомой им политической арифметикой в брошюрах, в которых содержались десятки страниц финансовых расчетов, однако им не составило труда усвоить основную мысль аргументации игроков на понижение: биржевые спекуляции – это порочный бизнес. Их участники задавали акциям фиктивную стоимость, раздувая их цену с помощью ложных утверждений об активах, а затем «впаривали» эти бумаги ничего не подозревавшим инвесторам. Разоблачение накачки цен было патриотическим долгом, который брали на себя авторы наподобие Мирабо, а выступать против подобных действий со стороны таких игроков на понижение, как Клавьер, означало действовать в интересах общества. Вмешательство правительства сделало ситуацию взрывоопасной, потому что к 1787 году Калонн встал на сторону «быков».

В течение последних шести месяцев 1786 года основное внимание спекулянтов было вновь сосредоточено на Ссудно-учетной кассе и Индийской компании. Акции первого из этих предприятий резко упали в октябре, когда распространился слух, что правительство планирует преобразовать его в национальный банк или создать конкурирующий дисконтный банк. Однако затем котировки столь же внезапно восстановились благодаря вмешательству Калонна, который заверил директоров Ссудно-учетной кассы, что таких планов не существует[618]. Для публики, которая теперь чутко следила за слухами о мошенничестве, скачки котировок выглядели нечестной игрой, а огромный рост акций Индийской компании казался еще более подозрительным, особенно когда обнаружилась его связь со спекуляциями одного священника, аббата Марка-Рене-Мари де Саюгэ д’Эспаньяка[619]. Имея начальный капитал всего в 20 тысяч ливров, он получил прибыль в размере 950 тысяч ливров, когда сделал ставку на неожиданное увеличение дивидендов по акциям Индийской компании[620]. В октябре Калонн разрешил ей выпустить 20 тысяч новых акций, что увеличило ее стоимость до 40 миллионов ливров и сделало еще более привлекательной для спекулянтов-«быков».

Обеим упомянутым компаниям принадлежало видное место в кульминационной фазе спекуляций, которые привели к резкому биржевому кризису в первые месяцы 1787 года. К тому времени Калонн уже столкнулся с отчаянным дефицитом государственных финансов. Не сумев покрыть расходы казны за счет займов, он убедил Людовика XVI созвать Собрание нотаблей, состоящее из видных представителей разных сословий, которое (как мы увидим в главе 30) должно было одобрить программу по пересмотру системы повышения налогов и проведению различных реформ. Нотабли провели свое первое заседание 22 февраля на фоне потока памфлетов, плакатов и bruits publics (общественной шумихи), по большей части негативного содержания. Несмотря на то что парижане были заинтригованы столь беспрецедентным событием, они в целом восприняли его как уловку: правительству нужно было получить поддержку своего курса, проконсультировавшись с органом, который неким неопределенным образом как бы выступал от имени нации. Эту роль уже брал на себя Парижский парламент, однако еще со времен правительства Машо в 1749 году он выступал против налоговых реформ. Калонн рассчитывал, что нотабли будут более сговорчивыми. Однако вместо того, чтобы просто дать согласие на те или иные инициативы, они настояли на серьезном изучении королевских финансов, и вскоре Калонн столкнулся с самым масштабным кризисом за все время своего пребывания в должности генерального контролера финансов.

Хотя нотабли встречались за закрытыми дверями, один из актов кризиса был разыгран на бирже, где публика имела возможность получать частичное представление о связях между финансами и политикой. В начале февраля Калонн попытался хоть как-то облегчить положение королевской казны, воспользовавшись услугами Ссудно-учетной кассы. Это вызвало «панику и ужас» с падением стоимости ее акций на 2500 ливров. После тайной встречи с Калонном директора компании согласились на проведение спасательной операции: они должны были выпустить 20 тысяч новых акций, которые позволят привлечь от инвесторов 80 миллионов ливров, и ссудить правительству 70 миллионов ливров в обмен на 27-летнюю привилегию дисконтировать векселя[621]. Акции быстро восстановились, но Калонну пришлось столкнуться и с опасными спекуляциями другими бумагами, в особенности Индийской компании. На сей раз его попытка вмешаться была разоблачена в самом взрывоопасном из всех памфлетов, опубликованных за три года этой полемики. Сочинение под заголовком Dénonciation de l’agiotage («Обличение биржевых спекуляций») было посвящено королю, адресовано нотаблям и написано – по меньшей мере такое складывалось впечатление – Мирабо.

Вернувшись в Париж в январе 1787 года, Мирабо вновь объединился с Клавьером, которому требовались услуги влиятельного памфлетиста, поскольку он смог раскрыть информацию об одном из величайших скандалов в истории биржи. Пока цена акций Индийской компании росла, их самозабвенно покупали и продавали спекулянты-«быки», но по мере приближения срока закрытия фьючерсных сделок они старались избавиться от своих портфелей по пиковым ценам. Эту любезность им оказал тот самый аббат д’Эспаньяк, скупив все возможные бумаги. В итоге оказалось, что он приобрел 51 503 акции Индийской компании, хотя в природе их существовало всего 37 000 (плюс еще 3000 акций оставались на депозите в компании). Поскольку почти все продавцы никогда не владели акциями, на продажу которых они заключали контракты, д’Эспаньяк мог заставить их рассчитаться на своих условиях, получив впечатляющую прибыль, которую позже он оценивал в 5,5 миллиона ливров. «Медведи», которые также могли проиграть, не понимали всего масштаба трюка, который провернул д’Эспаньяк, поскольку его механизм скрывался за различными консорциумами и посредниками. Однако Клавьер или его союзники представили изобличающую улику – документ под названием «План операций аббата д’Эспаньяка», который они опубликовали в финале памфлета «Обличение биржевых спекуляций». В этом тексте, написанном якобы самим д’Эспаньяком, излагалась его стратегия манипулирования рынком с помощью акций Индийской компании, с упоминанием имен и цифр. Мирабо представил этот документ как «самый дерзкий план мошенничества, который когда-либо измышлялся»[622].

На самом деле группа Клавьера – Мирабо раскрыла лишь часть заговора, полная история которого стала известна только после 1789 года, когда революционеры начали расследовать финансовые махинации Старого порядка. Оказалось, что Калонн тайно субсидировал «быков» при помощи «ассигнаций» (кредитных расписок) на миллионы ливров из казны. Более того, он лично мог извлекать выгоду из «бычьего» рынка, поскольку втайне владел портфелем из тысячи акций Водной компании. Хотя из «Обличения биржевых спекуляций» нельзя было получить полное представление о причастности Калонна к биржевым махинациям, в тексте подчеркивалось, что он вмешался для поддержки «бычьего» рынка. Кроме того, утверждалось, что самые отъявленные agioteurs (спекулянты) имели выходы на Министерство финансов и даже – в случае д’Эспаньяка – доступ к «доходам государства». Имя Калонна не упоминалось, однако в ключевых местах памфлета намеки на него были четко