Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

с жалобой на падение морали и семейных устоев[649]. Автор еще более жесткого клеветнического сочинения под заголовком L’An 1787 («1787 год») требовал, чтобы Ленуар был смещен за «деспотизм» с поста заведующего королевской библиотекой, на котором он присвоил 310 тысяч ливров из ее фондов и коллекций. В этом сочинении утверждалось, что наказание Ленуара должно положить начало массовой чистке для всех, кто злоупотребляет властью на руководящих должностях. Затем появился еще один пасквиль, Apologie de Messire Jean-Charles-Pierre Lenoir («Апология его светлости Жана-Шарля-Пьера Ленуара»), где он изображался тираном, который превратил полицию в прибежище проституции, вербовал жертв и притеснял честных отцов и мужей с помощью внесудебных ордеров на арест[650].

До лета 1787 года, когда дело Корнмана было передано на рассмотрение Парижского парламента, никаких судебных разбирательств не велось. Однако 15 августа парламент, втянувшийся в ожесточенный спор с правительством по поводу налогов, был выслан в Труа, рассмотрение всех дел было приостановлено. Затем по налоговым вопросам удалось прийти к компромиссу, после чего 21 сентября решение о высылке было отменено. На следующий день, еще до того, как возобновилось рассмотрение дел, правительство издало эдикт, объявивший «мемуары» Корнмана клеветой. Однако остановить судебное разбирательство не удалось, и после того, как парламент вернулся в Париж, дело Корнмана, представлявшее собой запутанную серию прямых и встречных исков, начало медленно продвигаться через судебную машину. Одновременно парламент вновь встал в оппозицию правительству; этот конфликт перерос в серьезный кризис, и 8 мая 1788 года правительство совершило переворот. Политические полномочия всех парламентов королевства ликвидировались, а на руинах старой судебной системы предполагалось создать новую по образцу, представленному Мопу в 1771 году. Однако репрессии оказались еще более серьезными, чем при Мопу, поскольку все это происходило на фоне предбанкротного состояния государственных финансов и враждебного настроя публики.

Еще до разгона парламента Бергасс написал очередной «мемуар», столь же страстный, как и предыдущие[651]. В этом тексте он вернулся к истории преследования Корнмана, сделав акцент на беспомощности честного семьянина, столкнувшегося с обескураживающей силой полиции, правительства и влиятельных придворных наподобие принца де Нассау. Бергасс писал, что дело Корнмана было отнюдь не частным случаем – оно касалось каждого гражданина и олицетворяло моральное разложение, охватившее Францию. Завершалась аргументация Бергасса 30-страничным изысканием в области политической теории, в котором произвол власти осуждался при помощи смешения отдельных идей Монтескье и Руссо. Хотя другие авторы – разумеется, справедливо – разоблачали злоупотребления вроде внесудебных ордеров на арест, страдания Корнмана, подчеркивал Бергасс, продемонстрировали, как деспотизм функционирует на ином уровне, как он проникает в семейную жизнь, разлагая общество до основания. Раствором, скрепляющим политическое здание, является мораль (mœurs), но эта скрепа пришла в такую негодность, что политическая система Франции нуждается в полной реконструкции.

Придя к такому выводу, Бергасс отправил свой текст в типографию, но из‑за переворота 8 мая ситуации изменилась прежде, чем он вышел из печати. Поэтому Бергасс добавил к «мемуару» предисловие, где предупреждал читателей, что правосудие изгнано из судебной системы. Ни Корнман, ни Бергасс, ни любой другой гражданин не могли рассчитывать на справедливое разбирательство в новых судах. Единственной надеждой был сам король, потому что у Людовика XVI было доброе сердце и он больше всего стремился к благополучию своего народа. В этом патетическом обращении к королю Бергасс заявил, что враги попытаются его сокрушить, что он мог бы бежать, но продолжит стоять на своем в Париже, потому что доверяет Людовику как основному источнику справедливости.

По утверждению Арди, это сочинение Бергасса оказало такое влияние, что, несомненно, настроило публику против его противников. Текст выдержал несколько изданий и продавался сначала по 9 ливров, а затем, после первоначального ажиотажа, уже по 3 ливра. Арди счел раздел с изложением политической теории убедительным – особый отклик в нем вызвало то, что Бергасс преподносил себя «апостолом морали», готовым принять мученическую смерть[652]. Аналогичный отзыв представил Луи-Себастьен Мерсье, популярный автор Tableau de Paris («Парижской сцены»), в чьем описании Бергасс представал «ангелом с кнутом, который прогоняет позорных грешников – нагих, с сорванными масками, но, увы, не раскаивающихся»[653]. Бомарше, почувствовав, что мнение публики поворачивается против него, дал ответ в виде короткого текста, однако на деле лишь укрепил позиции своих оппонентов. Бомарше критиковал Бергасса за неуважительные высказывания о людях, находящихся у власти, и упирал на свои связи при дворе. В ответ на нападки Бергасса на правительство Бомарше его защищал, используя неизбежный каламбур с именем Корнмана: Бергасс и Корнман разжигали опасные страсти среди простого народа, который, предупреждал Бомарше, может использовать свои рога как оружие против государства[654].

Бергасс дал резкий ответ, написав последний «мемуар» из своей серии, в котором почти не упоминался судебный процесс (они с Корнманом отказались от рассмотрения дела в новых судах); вместо этого Бергасс полностью сосредоточился на политическом кризисе. Уничтожив парламенты, утверждал он, власти устранили последний барьер, защищавший простых людей от деспотизма правительства. Единственная надежда теперь была связана с Генеральными штатами, которые должны были восстановить реформированную систему правосудия, отменить ордера на внесудебный арест, покончить с произволом полиции, освободить прессу, равномерно распределить налоги, провозгласить равенство всех перед законом и, превратившись в постоянно действующее «национальное собрание», перестроить государство в форме конституционной монархии. Французский народ имел право на восстание – и Франция это признала, поддержав американцев. Тем не менее, полагал Бергасс, такая постановка вопроса нашла бы понимание у короля, если только эти идеи будут до него доведены, и его первым шагом было бы изгнание негодных министров – Этьена-Шарля Ломени де Бриенна и Кретьена-Франсуа де Ламуаньона де Бавиля, которые возглавили правительство после падения Калонна[655].

Манифест Бергасса появился 8 августа и произвел настоящую сенсацию. Один из современников утверждал, что «все хотели его заполучить: кто-то с жадностью его читал, кто-то выучил наизусть, а кто-то до сих пор изо всех сил пытается его раздобыть»[656]. Арди соглашался, что это сочинение взбудоражило публику и укрепило народное дело, хотя некоторые парижане сочли его «подстрекательским»[657]. Такого же мнения придерживались умеренные комментаторы. Лагарп в своей «Литературной корреспонденции» расценил открытую атаку Бергасса на правительство как политическую проповедь, идеально рассчитанную на то, чтобы вызвать бурную реакцию. Мейстер в материале для «Литературной корреспонденции» Гримма утверждал, что эта последняя публикация Бергасса вызвала большее брожение, чем любой из памфлетов против переворота 8 мая, и что никакая власть не может позволить такому неповиновению остаться безнаказанным[658].

Бергасс ожидал, что его отправят в Бастилию на основании ордера на внесудебный арест. 19 августа он бежал из Парижа и несколько следующих недель провел в Швейцарии и Лионе, оставив письмо, где называл себя мучеником за дело свободы и вновь выступил с обвинениями в адрес правительства. Корнман зачитал это письмо вслух толпе сторонников Бергасса, собравшейся у его дома, а затем оно было напечатано в виде брошюры с добавлением славословий в адрес Бергасса и нападок на правительство. Перед бегством Бергасс также написал открытое письмо королеве, в котором призвал ее вмешаться в ситуацию и добиться отставки министров. Оно получило широкое распространение – сначала в рукописном виде, а затем и в печатном. Аналогичное обращение к королю – открытое письмо, опубликованное под соответствующим заголовком Au Roi, – содержало то же сформулированное возвышенным языком требование, фактически заимствованное из предисловия к последнему пространному «мемуару» Бергасса[659]. У этих коротких брошюр, вероятно, было больше читателей, чем у исходного текста, поскольку они стоили всего несколько су и выдержали несколько изданий,