Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

К тому же многие нотабли относились к «неккеристам», а Неккер в своем бюджетном документе, как мы помним, писал, что в 1781 году профицит государственных финансов составлял 10 миллионов ливров. Калонн же утверждал, что уже на тот момент бремя дефицита казны составляло 60 миллионов. Но с точки зрения последователей Неккера, ситуация выглядела так: если в 1787 году действительно существовал дефицит, то это должно было быть делом рук Калонна. Последний был печально известен тем, что заискивал перед придворными, оказывая им дорогостоящие милости и выкачивая средства из казны для укрепления своей поддержки королевским двором. Все эти разновидности растрат обозначались словом depredations («хищения»), которое стало лозунгом противников Калонна и прекрасно соответствовало той версии финансовой истории Франции за последние десять лет, которой придерживались неккеристы.

Сам же Неккер запросил у короля разрешение опубликовать опровержение утверждений Калонна, которые он счел посягательством на свою честь. В том случае, если ему не удастся доказать правильность своего руководства финансами короны с 1777 по 1781 год, Неккер обещал расстаться со всем своим состоянием в 40 миллионов ливров. Хотя правительство не могло допустить такого открытого вызова, слухи о действиях Неккера просочились наружу, а кроме того, парижане узнали о других возражениях нотаблей против программы Калонна. За исключением некоторых представителей духовенства, участники собрания в принципе не возражали против земельного налога, но считали способ его взимания – в виде части урожая натурой, а не фиксированной денежной выплаты – нецелесообразным и дорогостоящим. Аналогичным образом нотабли одобрили предложение о создании провинциальных ассамблей, но возражали против той роли, которую в руководстве их работой должны были играть интенданты, считавшиеся всемогущими агентами центрального правительства, поскольку это создавало опасность доминирования Версаля. По мере того как информация о дискуссиях понемногу добиралась до Парижа, она стала обсуждаться в кафе и клубах. Никто не критиковал нотаблей за то, что они защищали аристократические привилегии. Напротив, как заметил один из нувеллистов, мнение парижан о них становилось все более благоприятным: «Наши нотабли, которых считали марионетками или вельможами, по большей части оказались хорошо осведомленными патриотами, знающими о подлинных интересах нации». Еще один нувеллист называл их «патриотическими героями»[674].

Когда мнение парижан изменилось в пользу нотаблей, оно обернулось против Калонна. Поворотным моментом стало общее собрание нотаблей, состоявшееся 12 марта. Калонн представил им второй раздел своей программы, который касался торговли и косвенных налогов. Подводя итоги обсуждения первого раздела, он поблагодарил нотаблей за поддержку всех своих инициатив. По его утверждению, возникавшие возражения касались лишь формы, а не сути его предложений. Однако у нотаблей было совершенно иное понимание произошедшего. Они в ярости вернулись в свои помещения и затем приняли ряд резолюций с заявлением о принципиальном несогласии с программой Калонна. Отнюдь не желая прикрывать разногласия красивыми фразами, нотабли провозгласили их открыто, и вскоре тексты резолюций распространились по Парижу. Делегаты из бюро принца де Конти выразили протест непосредственно королю в таких резких выражениях, что в Париже их стали называть «гренадерами нотаблей»[675].

Как раз в тот момент, когда парижане начали сплачиваться вокруг выступления нотаблей против Калонна, был опубликован памфлет Мирабо «Обличение биржевых спекуляций», который произвел эффект разорвавшейся бомбы. Отождествление генерального контролера со скандалами на бирже создавало впечатление, что его отношения с финансовыми воротилами имели ту же природу, что и его подачки придворным, – склонность Калонна выкачивать деньги из королевской казны в собственных целях, или, одним словом, хищения[676].

В последние две недели марта ситуация, по мнению парижан, становилась все более угрожающей. Утечки информации из различных бюро Собрания нотаблей превратились в настоящий потоп, и к концу месяца возникли две новые проблемы. Одна из них была связана с планами перечеканки старых луидоров, в которых присутствовал незначительный недостаток золота, и введения новых луидоров весом по официальному стандарту в 21 21/32 карата. Поскольку старые луидоры весили 21 17/32 карата, для этой операции требовалось добавить к каждой монете 4/32 карата, что вызывало подозрения в мошенничестве на королевских монетных дворах. Ни один из этих слухов не мог найти подтверждения, пока не стало известно о скандале на монетном дворе Страсбурга, который якобы получил приказ от Калонна прекратить добавки золота. При пересчете этой незначительной доли на все луидоры, находившиеся в обороте в стране, размер хищения, согласно сообщениям подпольной прессы, составит 3,632 миллиона ливров. Правительство попыталось замять этот скандал, однако ходили слухи, что в парижском Cour des monnaies (Денежном суде) ведется расследование[677].

Другие слухи касались растраты собственности короны. Говорили, что Калонн обзаводился союзниками при дворе, предоставляя им участки земли, принадлежащие короне, в обмен на их имущество, которое стоило гораздо меньше, и даже присваивал себе земли, действуя для прикрытия под чужими именами[678]. Лафайет – один из самых известных, но при этом и самых молодых и наименее сведущих в административных вопросах нотаблей – осудил эти перераспределения во время бурного заседания бюро графа д’Артуа. До этого Лафайет уже успел разочаровать своих поклонников среди парижских радикалов тем, что не выступил против Калонна. Они жаловались, что Лафайет был робким и даже «раболепным», несмотря на храбрость, которую он продемонстрировал во время войны в Америке[679]. В конце концов 1 апреля он нарушил молчание, нанеся сокрушительный удар по Калонну, что ознаменовало вступление Лафайета во французскую политику. В духе «Обличения биржевых спекуляций» он начал свое выступление с обвинения генерального контролера в растрате миллионов из казны на поддержку биржевых спекулянтов, а затем назвал перераспределение земель явлением еще более разрушительным, чем зло, причиняемое «монстром биржевых спекуляций». В рамках этих одиозных процедур Калонн отчуждал королевские земли и леса стоимостью 5–6 миллионов ливров в пользу графа д’Эспаньяка, брата уже упоминавшегося известного биржевого спекулянта, в обмен на земли графства де Сансер, которые едва ли стоили и полтора миллиона ливров. По оценке Лафайета, такие обмены обошлись короне более чем в 45 миллионов ливров. «Все эти многомиллионные траты, выброшенные на ветер ради хищения или алчности, – это результат пота, слез, а возможно, и крови простых людей», – заключил он, использовав образ, который станет крылатым выражением[680]. После того как Лафайет закончил выступление, коллеги по бюро поблагодарили его за мужество, – по словам одного из них, в этой ситуации маркиз продемонстрировал больше героизма, чем в Американской войне. Письменную версию речи Лафайета преподнесли королю, она была скопирована нувеллистами, напечатана в нескольких новостных листках и горячо обсуждалась парижанами[681].

Хотя парижане могли только догадываться о соперничестве внутри правительства, до них уже добрались сведения, что к тому времени Калонн утратил поддержку всех остальных министров. Его самый сильный сторонник, министр иностранных дел Верженн, скончался всего за девять дней до открытия Собрания нотаблей. Согласно некоторым слухам, на смертном одре Верженн рассказал королю о хищениях с участием придворных. Другие источники утверждали, что Калонн, ощущая себя изолированным и беззащитным, умолял короля не бросать его так, как он бросил Тюрго, на что Людовик ответил: «Не бойтесь; тогда я был ребенком, а теперь я мужчина»[682]. Конечно, парижане не могли знать, что на самом деле говорил король в уединении своих покоев, но эти приписываемые ему высказывания оживляли разговоры, будто у кого-то была информация, полученная из первых рук. «Пикейные жилеты» утверждали, что у Калонна были основания опасаться за свое будущее, поскольку Людовик был известен нерешительностью и часто менял министров под давлением ситуации. Кроме того, поговаривали, что