Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

представленные доводы. По многочисленным сигналам, разбросанным по противоречащим друг другу сообщениям из разнородных источников, никто не мог составить четкое представление о ситуации. После возобновления заседаний 15 апреля нотабли получили доступ к тем самым 63 приходно-расходным формулярам, на которые Калонн ссылался в обоснование своих требований, но разобраться в них не смогли. Затем по настоянию короля они перешли к другим вопросам, следуя первоначальной повестке Калонна. Таким образом, проблема налогообложения осталась нерешенной, к тому же ее усугубило предложение о введении гербового сбора, которое вызвало сопротивление, хотя оно не могло сравниться с тем накалом страстей, что спровоцировал налог на землю. Назначение Ломени де Бриенна в правительство, состоявшееся 1 мая, означало, что отвечать за государственные финансы теперь будет один из членов Собрания нотаблей. Несмотря на свой сан архиепископа Тулузского, он был известным сторонником идей «философов», в особенности в экономических вопросах, а в 1774 году Тюрго поручил ему исследовать проблему нищенства. Бриенн также прослыл сторонником Неккера, то есть был скептически настроен по поводу дефицита бюджета[691].

Однако, проконсультировавшись с premier commis (первым секретарем) – высшим чиновником в управлении генерального контролера финансов, – Бриенн выяснил, что доходы казны и близко не покрывают расходы. На самом деле, когда 14 мая он представил собственную оценку дефицита перед нотаблями, разрыв составлял колоссальную сумму 140 миллионов ливров. Бриенн пояснил, что покрыть дефицит за счет займов и затягивания поясов невозможно, – требовалось вводить новые налоги. Сам он предпочел решение, предложенное еще Калонном: эгалитарный налог на землю, к которому Бриенн добавил гербовый сбор. Он рассчитывал, что сможет завоевать одобрение нотаблей, поскольку выдвигал свои доводы как в недавнем прошлом один из них, как полный антипод Калонна, как искренний последователь Неккера и как реформатор в духе Тюрго без компрометирующего прошлого.

Из новостных бюллетеней парижане узнали, что нотабли выслушали выступление Бриенна с сочувствием, но в итоге дело не сдвинулось с места. Их последние резолюции, в особенности от «гренадеров» из бюро принца де Конти, предполагали отмену как земельного налога, так и гербового сбора, и король отверг эти инициативы после церемонии закрытия собрания 25 мая, очень помпезной и торжественной. К тому времени, по утверждению нувеллистов, общественность гораздо больше занимало дело Корнмана, чем заседания нотаблей, которые утратили свой драматизм после падения Калонна[692]. Не то чтобы кто-то в Париже верил, что финансовые проблемы были решены. Но теперь предполагалось, что налоговые предложения будут переданы в парламент, где Бриенну предстояло их зарегистрировать.

Для многих парижских наблюдателей Собрание нотаблей оказалось разочарованием, хотя оно и привело к отставке непопулярного Калонна. Эта ситуация продемонстрировала уязвимость правительства и неизбежность расплаты за прошлую финансовую политику. Однако несмотря на все надежды на принципиальные перемены, в итоге возникло впечатление, что государственные дела зашли в тупик. Как утверждалось в «Тайных заметках» с намеком на финальную строку «Женитьбы Фигаро», все, возможно, закончится не только новыми песнями, но и новыми налогами[693].

Глава 31. Министр прячется в кусты

Парижане привыкли к взлетам и падениям министров, в особенности во времена правления Людовика XVI, когда они сменяли друг друга с ошеломляющей стремительностью. Но Калонн не просто пал, он бежал – причем к врагу Франции по ту сторону Ла-Манша[694]. Это было впечатляющее событие, о котором писали во всех газетах и которое обсуждали во всех общественных местах. Парижане отреагировали на него с удивлением: они не могли найти подобного прецедента во французской истории, и это, казалось, подтверждало подозрения, что Калонн был виновен в ужасных преступлениях[695]. Какими бы ни были эти преступления, все соглашались, что проступки экс-министра должны быть установлены и осуждены. В то же время корона не могла позволить парламенту привлечь Калонна к суду, не уронив свой авторитет. Поэтому, как только парламент взялся за дело, король отменил начатые им процедуры, и вердикт по делу Калонна в конечном счете был передан на суд общественного мнения. «Хищения» (depredations) – универсальное слово, используемое для обозначения преступлений, в которых его подозревали, – стали лейтмотивом общественных дискуссий, тогда как сам Калонн, главный déprédateur (вредитель), занял место в коллективном воображении как злодей, столь же порочный, как Мопу.

Как уже отмечалось выше, поначалу, сразу после своего отстранения от должности в апреле 1787 года, Калонн, казалось, вышел сухим из воды. Ходили слухи, что он заказал тысячу бутылок вина, чтобы и дальше устраивать званые обеды в Париже. Говорили также, что после того, как Калонн рассказал своему преемнику Фурке о сложностях работы генерального контролера, он пошутил, что теперь является premier commis (первым секретарем) министерства, которое возглавлял совсем недавно. Однако после того, как Калонн был сослан в свое поместье в Аллонвиле, его положение ухудшилось. Когда он проезжал через Верден, вокруг его кареты собралась враждебно настроенная толпа. Согласно одной из версий, горожане хотели заставить Калонна присутствовать при казни, которая должна была состояться в тот день, чтобы он увидел, какая участь ожидает его самого[696]. В Париж поступали сообщения о том, что крестьяне, жившие на землях Калонна, угрожали забросать его камнями. Епископ Вердена заявил, что Калонн манипулировал с обменом земель графства Сансер, чтобы присвоить себе обширные участки, прилегающие к его поместью. В письме епископа, которое было опубликовано в «Тайной литературной корреспонденции», также утверждалось, что Калонн распорядился построить дорогу к своему замку, причинив такой ущерб имуществу землевладельцев, что они обратились с жалобой в парламент Меца[697]. По прибытии в замок Калонн получил приказ от короля сдать свою голубую ленту (cordon bleu) – знак принадлежности к элитному ордену Святого Духа. Это унижение так сильно ранило Калонна, что он обратился к Бриенну с просьбой отменить распоряжение короля. Бывший министр утверждал, что ему не за что краснеть, кроме случайных ошибок, неизбежных при выполнении столь сложной административной работы. Однако Бриенн ответил, что это были не ошибки, а «преступления» (délits)[698]. Это известие подтвердило слухи о том, что парламент планировал выдвинуть в отношении Калонна уголовные обвинения. Столкнувшись с опасностью ареста, Калонн решил, что единственный способ спастись – это найти убежище в Лондоне. В течение трех месяцев министр, бывший самым могущественным человеком во Франции (за исключением короля, который, как известно, отличался слабоволием), превратился в беглеца.

Слухи о бегстве Калонна достигли Парижа к 3 июля. Накануне в его адрес прозвучали инвективы со стороны радикалов в парламенте, 30 июля состоялась еще одна такая атака, а 10 августа молодой магистрат Адриен-Жан-Франсуа Дюпор, тесно связанный с Лафайетом и симпатизировавший Американской революции, выступил с масштабным разоблачением Калонна. Он начал свое выступление с рассуждений о политической теории, заимствованных у Руссо, подчеркнув, что источником исполнительной власти является основополагающий общественный договор, поэтому она должна руководствоваться общей волей. Однако правительство Франции выродилось в деспотию, и кульминацией этого процесса стало пребывание у власти Калонна. Затем Дюпор выдвинул тезис о дефиците бюджета, объяснив его всецело хищническими действиями Калонна. Магистрат пришел к выводу, что парламент должен привлечь Калонна к ответственности, и эта идея нашла поддержку коллег Дюпора, которые решили выдвинуть против Калонна пять обвинений: в ограблении короны посредством биржевых операций, в предоставлении бесконтрольных займов, в присвоении средств при перечеканке луидоров, в опустошении казны при содействии биржевым махинациям и в различных злоупотреблениях властью[699].

Хотя правительство теперь находилось под контролем недругов Калонна, оно не позволило парламенту посягнуть на свои полномочия (едва ли оно могло допустить, чтобы парламент судил бывших министров) и 14 августа