Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

как личность и стала олицетворять идею деспотизма правительства. Любые «измы» по своей природе абстрактны и зачастую трудны для понимания. Но если эти «измы» прирастают к какой-нибудь публичной персоне, они могут обретать силу, способную двигать массами. Задолго до Калонна коллективное воображение, конечно, населяли и другие злодеи. В зависимости от контекста они несли разные идеологические нагрузки, но при этом имели общие черты. Мифологизация Калонна перекликалась с мифами о Мопу, а обличения Бриенна лишь придали ей усиленный размах. Идея деспотизма, воплощенная в фигурах различных злодеев, действительно будет звучать на протяжении всей Французской революции и сохранится в XIX веке.

Глава 32. Парламент играет в политику

После этого разноса, устроенного Калонну, парижанам нужно было определиться с отношением к его преемнику Ломени де Бриенну, который 1 мая 1787 года возглавил Финансовый совет (Conseil des finances). Он мог рассчитывать на поддержку публики как участник Собрания нотаблей, получивший известность в качестве лидера оппозиции Калонну. Говорили, что Бриенн входил в число последователей Неккера и отстаивал требование нотаблей ознакомиться с конфиденциальными документами (états) правительства о расходах и доходах. Хотя Собрание нотаблей не одобрило никаких новых налогов, в выступлениях на его последнем заседании, протоколы которых были напечатаны и широко разошлись по Парижу, говорилось, что у Бриенна будет «месяц тишины» для попытки разобраться в финансовых проблемах государства. Как и от Неккера, от Бриенна ожидали, что он снимет ту завесу, которая скрывала от граждан финансовые операции. «Лейденская газета» с оптимизмом писала о том, что удалось сделать Собранию нотаблей, и о перспективах нового министерства, приходя к выводу, что «наука управления больше не является секретом»[709].

Однако вскоре после прихода к власти Бриенн стал напоминать Калонна. Представленная им оценка дефицита была даже выше, чем у его предшественника, – 140 миллионов ливров. Согласно другим оценкам, дефицит составлял 127 миллионов ливров, а кое-кто утверждал, что он вообще отсутствует либо его можно ликвидировать, просто сократив расходы королевской семьи[710]. Кому же верить? Парижане были в замешательстве, за исключением одного вопроса, который касался их персонально: люди не хотели платить больше налогов. Тем не менее Бриенн поддержал два налоговых предложения, унаследованных от Калонна. Земельный налог, теперь именуемый subvention territoriale, должен был распределяться между всеми собственниками земли вне зависимости от того, пользовались ли они льготами, а гербовый сбор ложился тяжелым бременем почти на всех, кто занимался торговлей, поскольку на любых переводных векселях должна была проставляться печать. Нотабли настаивали, что никакие новые налоги не могут взиматься без согласия нации, собравшейся на заседание Генеральных штатов. Теперь же правительство Бриенна намеревалось повысить налоги традиционным способом – путем регистрации в парламентах.

Каждый, кто следил за политикой в Париже, знал, к чему это приведет. Парламент будет протестовать, правительство будет настаивать, и борьба пойдет по знакомому сценарию: парламентские резолюции и ремонстрации, увещевания в адрес министров и, наконец, заседание парламента под председательством короля (lits de justice). Если ситуация выйдет из-под контроля, парламент может быть выслан из Парижа. После этого состоится новый раунд переговоров, и будет найдено компромиссное решение, если только конфликт не обострится настолько, что правительство прибегнет к крайним мерам, как это было при Мопу. Подобные сюжеты разжигали страсти в районах, соседствовавших с судами, однако ремесленников и чернорабочих, трудившихся в предместьях, они обычно не интересовали. В начале июня, когда Бриенн пытался разобраться в финансовом кризисе и разработать план, как его преодолеть, дефицит бюджета действительно не казался большинству парижан основной проблемой. Самой горячей темой в то время было дело Корнмана, которое стало главным предметом внимания публики еще во время последних заседаний Собрания нотаблей, пока не превратилось в атаку на правительство.

Кроме того, сплетники из кафе уделяли много внимания международным отношениям. Нидерландская Республика сползала к гражданской войне, поскольку статхаудер Вильгельм V угрожал олигархии регентов, которая контролировала правительство. Франция была готова выступить на стороне последнего, а статхаудер пользовался поддержкой Пруссии и Англии. Напряженность обострилась после одного инцидента в середине лета, когда несколько радикальных республиканцев из партии нидерландских патриотов оскорбили супругу статхаудера, которая доводилась сестрой прусскому королю Фридриху Вильгельму II. Но прежде, чем французы успели вмешаться, в Нидерланды вторглись пруссаки, разгромившие «патриотов» и вынудившие правительство пойти на примирение, которое восстановило власть статхаудера. В октябре Франция официально отказалась от соглашения об оказании военной поддержки своему нидерландскому союзнику, поскольку англо-прусский альянс (entente) взял верх. Нестабильной была и ситуация в Австрийских (Южных) Нидерландах, однако парижане задавались вопросом: как Франция сможет заявить о себе за рубежом, если у нее нет средств для поддержания нормального функционирования собственного правительства во внутренних делах страны? Те, кто следил за международными отношениями, понимали, что Франция потерпела унизительную неудачу, которая продемонстрировала, насколько сильно ухудшилось ее положение после победы над Великобританией, состоявшейся всего пять лет назад.

Тем временем давление, вызванное дефицитом бюджета, продолжало нарастать, Парижский парламент отказывался прийти на помощь правительству. Сначала парламент утверждал, что в отличие от Собрания нотаблей, от которого просто просили дать совет правительству, у него имеются полномочия санкционировать введение новых налогов путем их регистрации. Но, как и нотабли, парламент ожидал доказательства того, что в налогах есть необходимость, поэтому он потребовал от правительства представить финансовую отчетность. Дефицит казны, если он действительно имел место, вполне мог быть результатом хищений, в связи с чем, как мы уже видели, заодно было возбуждено судебное разбирательство против Калонна. Эти запросы сопровождались такой вызывающей риторикой, что, как утверждалось в «Тайных заметках», Парижский парламент напоминал уменьшенную версию парламента в Лондоне[711]. Магистратов, выступавших наиболее решительно, знали поименно и прославляли как патриотов в ходе дискуссий среди парижан, которые следили за ходом дебатов по слухам и сообщениям в бюллетенях.

Наиболее детальное освещение в прессе получила полемика о гербовом сборе, состоявшаяся 2 июля. Парламент явился на заседание в полном составе – все палаты собрались в Большом зале вместе с принцами крови, герцогами и пэрами. Как утверждалось, граф д’Артуа (младший из двух братьев Людовика XVI) заявил, что король может взимать любые налоги, какие пожелает – именно так, по его утверждению, выглядели основные законы монархии, – и разворошил осиное гнездо. В ответ д’Эпремениль прочел лекцию об основных законах – излюбленной теме парламента. Эти законы, утверждал оратор, предусматривают, что право повышать налоги принадлежит исключительно французской нации, представленной в Генеральных штатах. Любая иная попытка обложить народ налогами, даже путем регистрации соответствующего указа в парламенте, является злоупотреблением. При слове «злоупотребление» граф д’Артуа встал и начал яростно возражать. Однако д’Эпремениль ответил, что бо́льшая часть расходов двора, включая деньги, потраченные на личную охрану самого д’Артуа, и есть злоупотребление. Взбешенный д’Артуа заявил, что не потерпит, чтобы к нему обращались в подобном тоне. «Здесь, в парламенте, – парировал д’Эпремениль, – вы всего лишь один из пэров, и у вас есть только один голос, такой же, как у других». В этот момент Месье, старший из братьев короля, потянул д’Артуа за рукав и заставил его сесть. Сообщения об этой сцене вскоре облетели весь Париж, и комментаторы напоминали, что именно гербовый сбор спровоцировал Американскую революцию[712].

Разнос, который устроил брату короля молодой советник из первой Следственной палаты (Chambre des Enquêtes), одного из нижних подразделений парламента, был чрезвычайно эффектен. В то же время, определив регистрацию налогов парламентом как злоупотребление, д’Эпремениль еще и обозначил изменение