Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Подобные сюжеты появлялись и в виде карикатур. На одной была изображена королева верхом на троянском коне (намек на Труа (Trois), куда был выслан парламент), выкрикивающая налоговые указы. На другой король и королева пировали за столом, а окружавшие их простые люди выпрашивали объедки[725].

Поскольку юристы и поверенные отказывались вести дела, судебные разбирательства были приостановлены, и в этой ситуации сотни писарей и мелких чиновников смогли выплеснуть свой гнев на улицы. Счетная палата и Высший податной суд, высшие судебные инстанции по финансовым и налоговым вопросам, продолжали свои заседания во Дворце правосудия в обычном режиме. Правительство, стремясь к дальнейшей легитимации своих действий, вынудило их зарегистрировать налоговые указы в ходе специальных заседаний под председательством двух братьев короля. Эта необычная форма проведения lits de justice вызвала новые официальные протесты со стороны судов и демонстрации толпы. Когда граф д’Артуа прибыл в Высший податной суд, над ним так яростно насмехались, что едва не вспыхнул бунт и чудом удалось избежать массовой расправы. Когда командир дворцовой стражи приказал: «Готовься… Целься…», солдаты приготовились стрелять, но д’Артуа отменил приказ, и толпа отступила. Писари организовали акции протеста в окрестностях Дворца правосудия, нападая на подозреваемых в шпионаже в пользу полиции. В одном таком случае толпа «простолюдинов» загнала полицейского агента в винную лавку и забила его до смерти. В другой раз несколько молодых людей совершили налет на штаб-квартиру комиссара полиции, заставили его освободить двух клерков, которых он арестовал, и попортили его мебель. Затем волнения распространились на другие районы города, включая предместье Сент-Антуан. Чтобы предотвратить восстание, правительство приказало отрядам французских и швейцарских гвардейцев усилить отряды стражников. Гвардейцы патрулировали повсюду группами по 12 человек, сомкнув штыки и мушкеты. Некоторые парижане насмехались над ними, называя французскую гвардию carpes au bleu (голубыми карпами), потому что их синяя униформа напоминала рыбное блюдо[726].

Брожения в Париже подпитывались ремонстрациями и резолюциями, которые принимали парламенты провинций. Их печатные копии массово распространялись, и парижане устраивали коллективные дискуссии о том, в каких из этих текстов представлены наиболее веские доводы против правительства. Арди сообщает, что наибольшее восхищение вызвали ремонстрации парламентов Бордо, Гренобля и Безансона, а также активно обсуждались протесты парламентов Ренна и Русильона. Парламент Гренобля выступил против налоговых эдиктов, сославшись на сочинение Монтескье «О духе законов» и «Докладную записку королю» Неккера, а в декрете парламента Безансона присутствовало все, что могло понравиться патриотам: протест против налогов, требование созыва Генеральных штатов, критика хищений, призыв к возбуждению уголовного дела против Калонна, осуждение биржевых спекуляций, неприятие ордеров на внесудебные аресты, сомнения по поводу дефицита казны, порицание алчности придворных и ужас перед деспотизмом правительства[727].

Правительство попыталось предотвратить распространение парламентских протестов и множества памфлетов, которыми они сопровождались. Кроме того, власти выпускали собственные памфлеты, в которых парламент обвинялся в подрыве монархии. В самой известной из этих правительственных публикаций – анонимном сочинении под названием Observations d’un avocat («Замечания одного адвоката») – пункт за пунктом опровергался эдикт Парижского парламента от 13 августа. Автор памфлета утверждал, что этот документ настолько грубо нарушает законодательную власть короля, что ставит французов перед выбором: либо монархия в том виде, как ее устанавливают основные законы, либо республика под управлением парламента. Памфлет не только выступал в защиту двух новых налогов как части радикальной программы по уничтожению привилегий духовенства и аристократии, но и восхвалял правительство за принятие необходимых мер по предотвращению государственного банкротства. Радикалами, утверждал автор, были магистраты, которые разжигали мятеж[728]. В момент появления этой брошюры судебные писари действительно продемонстрировали бунтарское поведение. Они ворвались в коридоры Дворца правосудия с экземпляром памфлета, устроили инсценировку судебного процесса и сожгли брошюру вместе с текстами налоговых указов у подножия парадной лестницы точно так же, как парламент сжигал издания, которые он осуждал. Беспорядки продолжались несколько дней, пока правительство не направило отряд из 60 солдат, которые заняли помещения Дворца[729].

К середине сентября правительство восстановило контроль над городом. Власти провели конфискацию памфлетов, угрожали нувеллистам, направили войска для поддержания порядка в Пале-Рояле и попытались подавить политические дискуссии, закрыв частные ассоциации, включая даже шахматный клуб. Повсюду находились патрули французских гвардейцев, а демонстрации прекратились – отчасти из‑за появившихся слухов о том, что парламент вступил в переговоры с правительством. Несмотря на желание публики, чтобы состоялись возвращение магистратов и возобновление судебных разбирательств, некоторые парижане опасались, что парламент может пойти на слишком большие уступки[730]. Компромисс, объявленный эдиктом от 19 сентября, удовлетворил многих, поскольку правительство отказалось от гербового сбора и земельного налога. Однако остальные были недовольны, потому что парламент согласился продлить на два года действие двадцатины, которая отражалась, пусть и неравномерно, на доходах большинства людей. Уличные торговцы предлагали этот эдикт публике с «большим удовлетворением» и «бурным восторгом»[731]. Кроме того, как уже говорилось выше, толпа вокруг Дворца правосудия встретила эту новость радостными криками и сожгла чучело Калонна. Тем не менее сомнения по поводу компромисса были даже у некоторых судей. Отказавшись от своих полномочий утверждать новые налоги, парламент, казалось, противоречил сам себе, соглашаясь на продление старых. Кое-кто действительно опасался, что правительство может изменить двадцатину таким образом, что она фактически заменит земельный налог. После нескольких месяцев дискуссий парижане убедились, что министры – примечательным исключением здесь был Неккер – обладают неистощимой способностью к двуличию. К тому же горожане испытывали сомнения относительно парламента. Когда парламент был выслан из Парижа, он был удостоен похвалы за патриотизм, однако многие подозревали, что после возвращения его главной заботой будут собственные интересы. Д’Эпремениль, сторонник жесткой линии, предупредил своих коллег: соглашение от 19 сентября означает, что парламент вернется в Париж «покрытым грязью»[732].

Разрешение конфликта между правительством и парламентом, которое, по мнению некоторых наблюдателей, было всего лишь перемирием, никак не устранило финансовые трудности страны. Ходили слухи, что нидерландский кризис наверняка приведет к втягиванию Франции в войну, хотя она едва ли сможет обеспечить свою армию. Звучали сомнения и в том, что правительство способно предпринять решительные действия внутри страны, поскольку оно, похоже, было парализовано интригами среди министров (несмотря на то что Бриенн 26 августа был назначен «главным министром», у него, по слухам, были связаны руки из‑за оппозиции его недруга, барона де Бретейля, министра королевского двора, которого поддерживала королева). Спасти нидерландского союзника правительству не удалось, но в конце концов оно разработало план, как справиться с дефицитом: в течение пяти лет предполагалось разместить несколько займов на общую сумму 420 миллионов ливров. Сократив расходы и увеличив доходы, в особенности за счет двадцатины, правительство могло бы использовать эти займы в качестве способа оздоровления государственных финансов. Однако эдикты о займах должны были пройти регистрацию в парламенте, а тот, уже уязвленный общественным неодобрением компромисса от 19 сентября, казался непреклонным[733].

19 ноября король появился на заседании парламента, посвященном обсуждению эдикта о займах. Чтобы принять его, магистраты собрались в полном составе – все палаты парламента, а также принцы крови, герцоги и пэры. Созыв такого собрания должен был стать важным событием, но какой оборот оно примет, не было ясно. Король произнес короткую речь, предложив магистратам высказать свое мнение о предлагаемом эдикте. Затем он уселся в кресло и в течение семи часов слушал, как самые известные ораторы (д’Эпремениль, Робер де Сен-Венсан, Фрето де Сен-Жюст