Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

и Сабатье де Кабр) рассуждали о своих любимых темах: основных законах монархии, праве нации соглашаться на налогообложение и необходимости созыва Генеральных штатов. Наконец, посовещавшись с хранителем печати, король приказал немедленно занести указ в парламентский реестр. Но тут с протестом выступил герцог Орлеанский, заявивший, что это заседание имеет статус либо lit de justice, и в этом случае не было необходимости в консультациях, либо séance royale (обычное заседание в королевском присутствии), и тогда перед регистрацией требуется формальное голосование. В последнем случае, по словам герцога (в разных описаниях формулировки варьируются), регистрация незаконна. На это король ответил, что любые его действия законны (по одной из версий, он сказал: «Это законно, потому что я так хочу»), отдал приказ о регистрации и вернулся в Версаль. В ту же ночь были изданы королевские ордера, на основании которых герцог Орлеанский был сослан в свой замок в Виллер-Коттере, а Фрето и Сабатье отправлены в тюрьмы за пределами Парижа. Согласно той версии событий, которая активно распространилась в Париже, полицейский агент, арестовавший Фрето, схватил его за шиворот и увел прочь, прежде чем тот успел попрощаться с женой и детьми[734].

На следующий день парламент одобрил резолюцию, в которой говорилось, что он не принимал участия в принудительном включении эдикта о займе в свой реестр. Затем король вызвал парламент в Версаль и потребовал исключить резолюцию из протокола заседания. Вернувшись в Париж, парламент проголосовал за подачу «прошений» (supplications) с яростными протестами против ссылки герцога Орлеанского и ареста Фрето и Сабатье. Король отклонил этот протест в кратком ответе, на что парламент отреагировал «повторными прошениями», которые король также отклонил. Весь этот «обмен любезностями» не произвел впечатления на парижан, следивших за ним по новостным листкам и печатным копиям официальных текстов. Основная часть этих материалов распространялась в виде коротких брошюр стоимостью в несколько су. Когда разносчики «обнародовали» текст эдикта о займе, он был воспринят как свершившийся факт, хотя парижане не таясь задавались вопросом, можно ли будет вообще собрать подписчиков на заем такого размера. Люди продолжали раскупать перепечатки протестов провинциальных парламентов, включая резолюцию парламента Бордо, который подверг критике парламент Парижа за то, что тот пошел на уступки правительству, дабы положить конец своему изгнанию[735].

Кроме того, парижанам нравились пародийные эдикты, в которых радикальные идеи распространялись при помощи парламентского юридического языка. В одном таком «эдикте», якобы выпущенном парламентом Экса, при помощи цитат из трактата Руссо «Об общественном договоре» и «Истории двух Индий» Рейналя объявлялось, что монарх подчиняется «воле народа». Арди счел этот текст убедительным, хотя и признал, что он «немного попахивает подстрекательством к мятежу». Этот «декрет», отметил Арди, распространялся на частных собраниях, где обсуждались волнующие публику вопросы[736]. Клубы оставались закрытыми, и завсегдатаи Пале-Рояля отреагировали на это пародийными «ремонстрациями» с требованием возобновить их деятельность, а заодно и принять «конституцию, которая освободит нас от восточного деспотизма»[737]. Уличные стихи, как утверждалось в «Тайных заметках», нападали на короля с большей яростью, чем когда-либо прежде. В начале нового, 1788 года Арди наблюдал, как люди переписывали текст одного плаката, который был расклеен в разных частях города, – в нем звучала угроза «восстания» и «всеобщего бунта», если король не соберет Генеральные штаты[738].

По мнению Арди, все это были симптомы опасного «брожения»[739]. Однако и его дневник, и подпольные листки, возможно, преувеличивали степень опасности. Такие «горячие точки», как Пале-Рояль и Дворец правосудия, транслировали сигналы, звучавшие как призыв к мятежу, но нет никаких свидетельств того, что остальная часть города была готова к восстанию. Радикализм парламента казался пустым звуком таким наблюдателям, как Рюо, которые подозревали, что он преследует свои собственные цели, притворяясь, будто говорит от имени нации. Последние недели января парламент обсуждал правительственный указ о расширении гражданских прав протестантов, который был зарегистрирован лишь 29 января после долгих колебаний, особенно со стороны таких известных радикалов, как Робер де Венсан и д’Эпремениль, выступавших против еретиков. К концу 1787 года многие парижане заподозрили, что парламент готов заключить мир, поскольку правительство в принципе удовлетворило его требование о созыве Генеральных штатов. Вопрос о том, может ли это обязательство привести к изменению устройства монархии, предстояло решить в 1788 году.

Часть шестая

Коллапс режима (1788)

Глава 33. Новый переворот по старому сценарию

С наступлением нового года горячие головы в кафе продолжали проклинать деспотизм, который ассоциировался у них с «королевским заседанием» парламента 19 ноября 1787 года. Ставшая темой новостей вспышка гнева Людовика XVI, когда он навязал свой эдикт судьям со словами «Это законно, потому что я так хочу», казалось, свидетельствовала о том, что ничто не может сдержать королевскую волю. Парламент всегда обращался к королю уважительно, а зачастую подобострастно, ограничивая свои протесты темой министерского (ministeriel) деспотизма, однако сигналы, раздававшиеся на улицах, начинали бросать вызов основам королевской власти. На одном плакате, расклеенном на стенах в нескольких общественных местах, требование о созыве Генеральных штатов дополнялось заявлением о том, что суверенитет исходит от нации: «Короли получили свою власть от народа… Они обязаны полностью отчитываться перед нацией о своих доходах»[740]. Люди переписывали слова этого плаката и распространяли их повсюду, усиливая «брожение», которое Арди со страхом отмечал в своем дневнике. Автор одного стихотворения с резкими нападками на короля и королеву был схвачен полицией и заключен в Бастилию, после чего парижане стали заучивать это стихотворение наизусть и декламировать его публично, так что оно запечатлелось в «бесконечном количестве умов». Кроме того, Арди сообщает, что полиция отправила в Бастилию двух человек за распространение брошюр, порочащих королеву в связи с делом о бриллиантовом ожерелье[741].

Нувеллисты, сообщавшие об этом брожении умов порой испытывая шок, а порой с одобрением, несомненно, посещали парижские кафе, а не кабаки для рабочих и основную часть своих сведений черпали из салонов и образованных кругов, а не из бедных кварталов предместий. Более того, в их сообщениях отмечалось, что светская элита (le monde) продолжала гоняться за удовольствиями без малейшего ощущения надвигающейся гибели. Седьмого января барон де Бретейль, могущественный министр королевского двора, устроил в своем городском особняке пышный бал в честь свадьбы дочери. Правда, ему пришлось выставить сотню охранников, чтобы не допустить нападения уличной толпы, но гости, среди которых было семь принцесс и полтора десятка герцогинь, танцевали всю ночь напролет, не обращая внимания на проявления враждебности со стороны публики за окнами. Еще через несколько январских дней королева впервые за много недель отважилась посетить Париж и нанесла визит герцогине де Полиньяк, не спровоцировав при этом никаких инцидентов. Масленичный карнавал Марди Гра прошел как обычно: улица Сент-Оноре сияла богатством и joie de vivre (жизнерадостностью), – а в марте ежегодный парад «света» от площади Людовика XV до предместья Лоншан был таким же грандиозным, как и всегда, с участием семи-восьми тысяч экипажей. «Никогда еще французское легкомыслие не достигало такого великолепия и очарования», – писал один нувеллист[742].

К этому моменту сочинения «философов» распространялись без особых затруднений, хотя общая атмосфера терпимости имела свои пределы. В январе Пьер-Сильвен Марешаль, малоизвестный литератор и открытый атеист, опубликовал с одобрения цензора свой Almanach des honnêtes gens («Альманах порядочных людей»), где вместо святых, за которыми были закреплены определенные дни в традиционной версии этого жанра, фигурировали Спиноза, Гоббс и Вольтер.