Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

режиссером, собиравшимся поставить популярную пьесу Les Fausses apparences («Обманчивая видимость») авторства Жана-Клода-Жиля Колсона, известного под псевдонимом Белькур, то поваром, который советовался с животными (нотаблями) на своем скотном дворе по поводу того, с каким соусом они бы предпочли быть поданными в виде жаркого. Этот затейливый образ повара принимал разные формы, иногда в сопровождении иллюстраций[667].

Такое представление о Калонне выступало хорошим материалом для нувеллистов и поводом для сплетен, причем, несмотря на свою поверхностность, оно содержало серьезный посыл: предполагалось, что Калонн станет использовать знаменитостей в качестве марионеток, чтобы получить санкцию на свой план по выжиманию денег из населения. Для участия в Собрании нотаблей он отобрал максимально престижный состав из всех возможных кандидатов: 7 принцев крови, 7 архиепископов, 7 епископов, 12 герцогов и пэров, 8 военных в ранге маршала, 6 маркизов, 9 графов, 17 первых председателей парламентов и 25 должностных лиц муниципалитетов – всего более сотни человек из высших кругов французского общества. Если бы столь видные деятели одобрили налоговые предложения Калонна, то ему, возможно, удалось бы обойти неизбежное противодействие парламентов. Именно в этом, утверждали парижские «подстрекатели», и заключалась его стратегия. Даже Арди, которого едва ли можно назвать радикалом, давал такое определение целям Калонна: «деньги, деньги и еще раз деньги»[668]. Впрочем, некоторые нувеллисты уверяли своих читателей, что собрание не предназначено для сбора денег и что на самом деле оно снизит налоги для большинства людей. Накануне первого заседания эти нувеллисты также сообщали, что парижане по-прежнему рассчитывают на фундаментальные изменения в политической системе. Что же касается самих нотаблей, то они понятия не имели, чего от них ожидают[669].

Хотя публика не была допущена на открытие Собрания, она получила исчерпывающее описание этого события из различных источников. Церемония состоялась 22 февраля в версальском особняке «Малые забавы» (Hôtel des Menus plaisirs), работы над декорацией которого велись более шести недель, дабы придать ему подобающее случаю великолепие. Главный зал длиной 120 футов [36 метров] предназначался для общих заседаний с участием всех нотаблей. Увешанный лучшими королевскими гобеленами, со свежей росписью на потолке в виде аллегорических узоров и четырьмя огромными печами для отопления, зал выглядел впечатляюще. В центре, на возвышении под балдахином, был установлен трон, рядом с ним находились кресла для братьев короля, банкетки для принцев крови и пэров, а на некотором расстоянии – стулья для остальных участников. Рядом были оборудованы специальные комнаты, где нотабли могли переодеваться в протокольную одежду, отдыхать и проводить заседания комитетов, в рамках которых им предстояло выполнять основную часть своих задач.

В 11 часов 30 минут дня открытия король прибыл в великолепной карете, сопровождаемый кортежем, в который входили члены августейшей семьи, различные вельможи и 184 нарядно одетых стражника. Людовик появился в зале, пройдя через специальный портал, затем взошел на трон и обратился с короткой речью к нотаблям, которые ожидали его на своих местах. Следующие три оратора подробно рассказали о важности этого события, однако лишь один из них – Калонн – дал некоторое представление о его цели. Он изложил программу, которую намеревался представить на утверждение нотаблей, разделив ее на четыре «секции». Именно этот документ предполагалось вынести на повестку ежедневных заседаний, которые должны были продлиться до 3 апреля, предварительно назначенной даты перерыва в работе собрания. Нотабли совещались в рамках семи «бюро», каждое из которых возглавлял принц крови: два брата короля («Месье», граф Прованский, и «Монсеньор», граф д’Артуа), герцог Орлеанский, принц де Конде, герцог Бурбонский, принц де Конти и герцог де Пентьевр.

Все должно было происходить втайне. Нотаблей разместили и кормили в Версале, вдали от парижских сплетен. Каждый из них получал отпечатанные меморандумы с руководящими принципами для обсуждения. Чтобы предотвратить утечку информации, за типографами тщательно следили, – им разрешалось выполнять только часть каждой задачи, дабы они не смогли составить и украсть тексты целиком. На время работы собрания печатники были заперты в своих жилых кварталах в Версале, фактически оказавшись под арестом. Контролируя информацию, Калонн как будто преследовал две цели: срежиссировать ответы нотаблей на свои предложения и максимально оградить их от давления общественного мнения. В результате публика изголодалась по новостям. Калонн разрешил опубликовать несколько текстов наподобие выступлений на первом заседании, но настаивал, что материалы о собрании, в особенности резолюции и отчеты о дебатах, должны оставаться конфиденциальными документами на хранении у секретарей. Кроме того, он запретил публикацию любых памфлетов в Париже. Полиция с необычайной строгостью проверяла типографии, а тем временем ходили слухи, что Бастилия переполнена[670].

Как следствие, парижанам оставалось только догадываться о том, что происходило за закрытыми дверями в Версале. Судя по сообщениям современников, публика на протяжении нескольких недель испытывала навязчивый интерес к тайным совещаниям, о чем свидетельствовала мода среди со вкусом одевающихся людей на «жилеты нотаблей», на которых были вышиты изображения короля в окружении собравшихся делегатов[671]. Единственная новость, дошедшая до парижан в марте, была связана с герцогом Орлеанским, который однажды днем покинул заседание своего бюро и отправился на охоту. Обнаруженный им олень убежал в центр Парижа, и охотники преследовали его по Вандомской площади и улице Сент-Оноре, прежде чем настигнуть на площади Людовика XV[672]. Почему принц не занимается делами государства, интересовалась публика, хотя понятия не имела, что же это за дела. Разумеется, не обходилось и без утечек информации, неизбежных в ситуации, когда более сотни человек, обладающих обширными связями, встретились для обсуждения важных политических вопросов. Однако, несмотря на то что публика жаждала новостей, нувеллисты получали лишь крохи информации. После церемонии открытия Собрание нотаблей погрузилось в молчание на десять дней.

В целом парижане полагали, что нотабли будут действовать так, как от них ожидалось, и одобрят все предложения Калонна. Согласно бюллетеням, распространяемым правительством, наиболее важными пунктами первой из четырех калонновских секций были положения о провинциальных администрациях и о введении impôt territorial, или общего земельного налога. Первая инициатива была знакома парижанам, поскольку еще Тюрго и Неккер предлагали создать провинциальные органы, которые будут управлять налогообложением и другими государственными делами на региональном уровне. Неккер действительно создал провинциальные администрации в Берри и Верхней Гиени и планировал распространить их на другие провинции. Между тем налог на землю был взрывоопасной темой. У этого замысла была еще более долгая история, поскольку он рассматривался как способ увеличения доходов и выравнивания налогового бремени еще с тех пор, как в 1707 году Вобан предложил ввести dîme royale (королевскую десятину). Неудачные попытки реформ, предпринятые Машо в 1749 году и Бертеном в 1763 году, продемонстрировали способность привилегированных групп отстаивать свои налоговые льготы. Согласно слухам, дошедшим до Парижа, нотабли заявили Калонну, что не станут рассматривать вопрос о повышении налогов, пока у них не будет доказательств необходимости в этой мере, поскольку у них имеются сомнения по поводу накопившегося дисбаланса между доходами и расходами в государственных финансах. В выступлении на церемонии открытия Калонн заявил, что корона испытывает дефицит в размере 80 миллионов ливров в год, а в марте он повысил свою оценку до 100 миллионов. Свои доводы Калонн подкрепил отсылкой к 63 états (формулярам) – финансовым отчетам ведомства генерального контролера, – но отказался их обнародовать. Один нотабль из парламента Экс-ан-Прованса возразил, что вне зависимости от свидетельств за или против ни собрание, ни парламенты или король не имеют права вводить новые налоги. Единственной легитимной властью, по его утверждению, были Генеральные штаты, которые могут говорить от имени нации