Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

выражения». Но предметом главного интереса публики были Бомарше и Ленуар: первый – из‑за своей скандальной славы и недавнего успеха «Женитьбы Фигаро» и оперы «Тарар», а второй – в силу своего прежнего статуса всемогущего генерал-лейтенанта полиции, сохранившего высокий пост члена Королевского совета, а заодно и назначенного заведующим королевской библиотекой.

В мае 1787 года, когда словно из ниоткуда появился первый «мемуар» Корнмана, вызвавший бурную реакцию парижан, Бомарше лихорадочно работал над оперой «Тарар». Это произведение должно было стать кульминацией карьеры Бомарше – грандиозным зрелищем, совмещающим поэзию с драматическими эффектами, как трагическими, так и комическими (музыка Антонио Сальери считалась второстепенным элементом[634]). Действие оперы происходило в воображаемой восточной монархии с жестоким султаном и экзотическим гаремом – в этом антураже можно было разглядеть сценическое продолжение той критики морального разложения и деспотизма, которую Монтескье представил в своих Lettres persanes («Персидских письмах»). Но эта идея так и не была воспринята публикой, поскольку ее затмила интерпретация тех же самых тем в «мемуаре» Бергасса, только в применении к реальной жизни, к обычному гражданину, окруженному врагами в правительстве и при дворе, – и во главе этих врагов стоял сам Бомарше. В трехстраничном ответе на первый «мемуар» Корнмана, написанном в перерыве между репетициями оперы, Бомарше объявил, что подаст на Корнмана в суд за клевету. Однако он, казалось, не воспринял это нападение всерьез, расценив как попытку сорвать показ его оперы, и отделался шутками, которые не слишком понравились публике. «Бомарше… будет издевательски шутить, даже когда его поведут на виселицу», – отмечалось по этому поводу в «Тайных заметках»[635].

Бергасс немедленно ответил Бомарше памфлетом, в котором признал свое авторство «мемуара» Корнмана и отрицал, что обладает какими-либо сведениями об опере «Тарар». Дело Корнмана, настаивал он, нельзя сравнить с успехом или провалом оперы, поскольку в нем поднимаются глубокие моральные вопросы, затрагивающие суть социально-политического устройства. Пятого июня, через три дня после премьеры «Тарара», Бомарше опубликовал собственный «мемуар», где вновь предстал в образе светского человека и выставлял напоказ свои близкие отношения с сильными мира сего (les grands), в особенности с принцем де Нассау, воплощением «рыцарской доброты», который сплотил двор и правительство, чтобы спасти даму, попавшую в беду[636].

Хотя эта апология, возможно, и привлекла на сторону Бомарше читателей в Версале, парижанам она не понравилась. В «Кафе дю Каво» публика устроила инсценировку судебного процесса – на стол положили экземпляр «мемуара» Бомарше, а сам он был обвинен в клевете. Затем все единогласно проголосовали за то, чтобы официант, выступавший в роли государственного палача, разорвал текст на части и сжег[637]. Между тем Бомарше в этом сочинении полусерьезно обращался за поддержкой именно к парижанам: «О публика, парижская публика!»[638] В ответ от имени публики выступили несколько авторов других памфлетов, осудивших придворные связи Бомарше, его насмешки над добродетелью семейной жизни и приземленное остроумие. В одном из этих сочинений, озаглавленном Le Public à Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais («Публика – Пьеру-Огюстену Карону де Бомарше»), которое выдержало по меньшей мере три издания, Бомарше осуждался настолько яростно, что некоторые приписывали его авторство Мирабо[639]. Другой автор подчеркивал, что приземленная безнравственность Бомарше подтверждается его стилем – «его каламбурами, его тривиальной логикой, его слабой игрой слов, его циничными памфлетами, его двусмысленным сарказмом, его бурлескными шутками, его грязными двусмысленностями»[640]. Аналогичная связь между моралью и риторикой подчеркивалась и в стихотворении, которое разошлось по кафе и салонам:

Les mœurs, l’honneur, la modestie

Ne vaudront point dans ma patrie

Le mérite de Figaro.

Ah! Beaumarchais, bravo, bravo

Kornmann contre toi publie

Un factum rempli d’infamie;

Il est l’écho de Mirabeau.

Ah! Beaumarchais povero! [641]

Нравы, честь и скромность —

Куда им в твоем мире

До достоинств Фигаро.

Ах, браво, браво, Бомарше!

Корнман против тебя публикует

Позора полный документ;

Он – это эхо Мирабо.

Ах, бедный Бомарше!

Во множестве других памфлетов также демонстрировалось неприятие риторики, основанной на остроумии. Рогоносец Корнман больше не был предметом шуток – он превратился в жертву развращенного общества и героя борьбы с деспотизмом. В памфлетах Корнман представал «гонимой жертвой, отстаивающей самые священные права человека – свободу и собственность». Именно поэтому он говорил на языке угнетенных: «Его язык – это язык чувств, диалект страдания, выражение невинности»[642]. С 1772–1773 годов, когда Бомарше «похоронил» Гезмана под взрывы смеха, тональность публичного дискурса изменилась. Такой проницательный наблюдатель, как Жан-Франсуа де Лагарп, отмечал, что в 1787 году публика отвернулась от Бомарше столь же решительно, сколь рьяно поддерживала его полутора десятилетиями ранее[643].

Еще более важную роль, чем Бомарше, в этом деле играл Ленуар. За почти десять лет во главе полиции он понял, как важно учитывать силу настроений публики и уязвимость репутаций перед клеветой и общественной шумихой[644]. Поэтому Ленуар стремился лишь к тому, чтобы затаиться и избегать огласки. Однако власти настояли, чтобы он ответил на обвинения Корнмана ради восстановления репутации полиции. Ленуар подчинился и представил короткую записку, где утверждал, что всего лишь выполнял приказы своего версальского начальства[645]. Однако для нувеллистов такая аргументация только придавала делу Корнмана особый интерес, поскольку подтверждала, что оно, по сути, было политическим[646]. В качестве генерал-лейтенанта полиции Ленуар олицетворял абсолютную власть короны в Париже. Именно он был персональным воплощением длинной руки закона, которая перевела мадам Корнман из места, где она пребывала в заточении по воле своего мужа, туда, где она смогла встречаться со своим любовником.

Бергасс ухватился за этот аспект дела Корнмана в своем третьем «мемуаре», обратившись к более масштабной теме – деспотизму. Он заявил, что вмешательство в супружеские отношения является наихудшим из возможных злоупотреблений властью, поскольку оно наносит удар по моральным устоям, составляющим основу общества. При Ленуаре полиция превратилась в инструмент морального разложения, причем и после отставки Ленуар продолжал контролировать своих бывших агентов, которые делали все возможное, чтобы тексты Корнмана не добрались до публики. Ленуар по-прежнему наводил ужас на граждан, которые осмеливались протестовать против несправедливости, поскольку он мог сгноить их в Бастилии, где человек исчезал в безвестности, обливаясь горькими слезами, потерянный для своей семьи и забытый внешним миром. В описаниях ужасов Бастилии Бергасс превзошел Линге, а в конце третьего «мемуара» заявил, что Корнман инициирует уголовное обвинение против Ленуара, а также против Доде и Бомарше[647]. Дело Корнмана было настолько важным, что из суда Шатле его передали в парламент, где (хотя Бергасс об этом и не упомянул) он и его доверитель могли рассчитывать на поддержку Жан-Жака Дюваля д’Эпремениля“ – честного магистрата, заодно разделявшего их увлечение месмеризмом.

Читатели сочли это сочинение столь же красноречивым, как и предыдущие «мемуары», и новая волна памфлетов решительно настроила публику против Бомарше и Ленуара, хотя, в отличие от морализаторства Бергасса, многие из этих текстов представляли собой грубые пасквили[648]. Бомарше в них изображался карьеристом, прошедшим путь от «безвестного часовщика до нечистого на руку придворного» (horloger obscur – courtisan impur), а Ленуар выставлялся воплощением порочности. В одном из текстов, направленных против Ленуара, содержалось письмо, написанное из ада распутной куртизанкой XVII века Нинон Ланкло, которая восхваляла мадам Корнман за отказ от «самого абсурдного из всех предрассудков – супружеской верности». Кончался же этот памфлет обращением к Руссо