Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

обозначены, а в конце аргументация достигла апогея в описании некоего коррумпированного «администратора», ответственного за бедствия, с которыми столкнулась Франция. Смысл сказанного не вызывал сомнений: биржей манипулировал преступный сговор; нотабли должны принять меры, а король – уволить своего министра финансов[623].

«Обличение биржевых спекуляций» произвело бо́льшую сенсацию, чем все предыдущие памфлеты. Это сочинение было опубликовано в Париже 12 марта 1787 года, в самый острый момент борьбы Калонна с оппозицией в лице нотаблей. Правительство всячески пыталось сопротивляться распространению этого текста, поэтому поначалу он продавался по предельно завышенной стоимости в 24 ливра, но затем цена снизилась и круг читателей расширился. Нувеллисты сочли аргументы Мирабо весомыми и убедительными, хотя некоторые подозревали, что он писал как сторонник игроков на понижение, в особенности Клавьера. Однако осуждение «ажиотажа» со стороны Мирабо было доказательным, а масштаб того, что стояло на кону, потрясал: согласно сведениям «Лейденской газеты», речь шла о сумме в 47 миллионов ливров, достаточной для того, чтобы разорить половину банков Парижа, если выход из кризиса не будет найден. Как сообщалось в прессе, представленный в тексте Мирабо портрет Калонна узнали все, и теперь министра критиковали за коррупцию и безнравственность. Публика требовала его отставки. А пока бушевали споры, Мирабо, как утверждалось, бежал в Лондон или Пруссию, Клавьер скрылся, а д’Эспаньяк отделался высылкой в загородное поместье до урегулирования претензий и встречных исков, связанных с его сомнительными операциями[624].

В процессе переговоров об урегулировании финансового кризиса Людовик XVI отправил Калонна в отставку. Никто не связывал такой исход с «Обличением биржевых спекуляций», хотя этот памфлет усилил оппозицию Калонну в Собрании нотаблей. Но еще более важно, что нападки Мирабо способствовали росту негодования парижан по поводу коррупции в Версале. Это привело к появлению целой серии памфлетов, в которых осуждалась новая разновидность нечестной игры – спекуляции на бирже. Кое-кто смог заработать миллионы на отъявленной двуличности и при поддержке правительства – эта мысль находила отклик далеко за пределами узкого мирка спекулянтов на улице Вивьен и в Пале-Рояле, указывая на связь между деньгами и политикой, о которой обычные люди не могли даже догадываться.

Памфлет Мирабо также продемонстрировал силу риторики, которая взывала к эмоциям и вызывала моральное негодование. Бомарше с большим успехом применил такие приемы в деле Гезмана, но не смог эффективно использовать их в дискуссии на финансовые темы. Между тем Мирабо презирал остроты – «жалкие каламбуры» и «плоские эпиграммы» – памфлетов Бомарше[625]. Он опирался на обличение, на риторику в духе J’accuse (я обвиняю[626]) – на тот стиль политических обвинений, который ждет большое будущее в революционную эпоху и в XIX веке. Именно такая риторика начала задавать тон публичного дискурса в 1780‑х годах. Ее способность разжигать страсти парижан стала еще более очевидной во время следующего раунда полемики, который произошел на волне биржевых скандалов, – дела Корнмана.

Глава 29. Деспотизм на брачном ложе

Вскоре после появления памфлета Мирабо нотабли ознакомились с другим разоблачением, вызвавшим еще большую бурю негодования, но исходившим из неожиданного источника. В ходе рассмотрения дела в парижском суде один мало кому известный гражданин обвинил власти в соучастии в измене своей жены. У этого человека была неудачная для такой истории фамилия Корнман, из‑за которой он стал объектом каламбуров на тему рогов (cornes) и насмешек, обычно связанных с супружеской изменой. Но когда история Корнмана появилась в печатном виде, парижане уже не смеялись над его бедственным положением – теперь их реакцией был всплеск морального негодования. В результате дело Корнмана превратилось в обвинительный акт существующему общественно-политическому порядку в тот самый момент, когда его легитимность пошатнулась[627].

После дел Каласа и Гезмана, а также дела о бриллиантовом ожерелье судебные разбирательства стали наиболее эффективным способом мобилизации общественного мнения. В них часто фигурировали невинные жертвы типа la fille Salmon, les trois roués, le Comte de Sanois («девица Сальмон», «трое колесованных», «граф де Сануа»), которым угрожали, что их колесуют или сгноят в тюрьме. Эти эпизоды напоминали пьесы (в особенности сентиментальные мелодрамы, так называемые drames или comédies larmoyantes, драмы или душещипательные комедии), поскольку они вызывали эмоции и соответствовали театральным образцам. Красноречивый адвокат разоблачал злоупотребления, в судебных «мемуарах» эти эпизоды превращались в истории о преследовании и страданиях, а публика предсказуемо реагировала на них возмущением и «слезами умиления», когда невиновные торжествовали если не в юридическом смысле, то по меньшей мере в глазах общественного мнения. Дело Корнмана представляло этот жанр на пике его популярности.

Гийом Корнман был богатым банкиром из Страсбурга, который поселился в Париже, где стал одним из двух ведущих учеников Месмера. Вторым же был близкий друг Корнмана Николя Бергасс, юрист из семьи лионских торговцев. Жена Корнмана, родившаяся в протестантской семье в Базеле, вышла за него замуж в возрасте пятнадцати лет. Ее родственники считали Корнмана хорошей партией, хотя, согласно судебным запискам, представленным в ее защиту, она находила его непривлекательным. В 1780 году, через шесть лет после их свадьбы и рождения двоих детей, ее соблазнил муниципальный чиновник из Страсбурга Доде де Жоссан – светский лев, имевший серьезные связи в Версале, в частности, речь шла о принце и принцессе де Нассау и принце де Монбарри, тогдашнем военном министре.

Корнман изложил свою версию этой истории в виде судебной записки («мемуара»), обвинив свою жену в измене, Доде – в совращении, а две публичные фигуры, Бомарше и бывшего генерал-лейтенанта полиции Жана-Шарля-Пьера Ленуара, – в соучастии[628]. Мадам Корнман на протяжении всего этого дела не подавала голоса. Все, кто был в нем замешан, относились к ней как к объекту, которым легко манипулировать, и никто не сомневался, что Корнман обладал над ней неограниченной властью, включая право заключить ее под стражу на основании ордера на внесудебный арест. Текст записки составил Бергасс, хотя он не мог придать ей юридическую силу, поскольку не был членом Парижской коллегии адвокатов. Бергасс превратил ее в повествование о вероломстве и интригах, рассказанное самим Корнманом от первого лица.

В своем рассказе Корнман сообщал, что они с женой жили счастливо, пока в их дом не проник Доде. Веря в священные узы брака, Корнман и в мыслях не имел, что его жена может попасть под очарование Доде. Но тот соблазнил ее, когда Корнман отправился на лечение в Спа, и не предпринимал особых усилий, чтобы скрыть их роман. По возвращении Корнман понял, что обманут, но верил, что сможет убедить свою жену вернуться к своим обязанностям супруги и матери, воззвав к ее лучшим качествам, поскольку она была скорее наивной и капризной, чем порочной. Однако, несмотря на предложение мужа простить ее, она продолжала назначать Доде тайные свидания – в Булонском лесу, в Венсенском парке, в их доме при попустительстве прислуги, – а затем начала растрачивать состояние Корнмана, что и было конечной целью Доде. Зная, что у Корнмана слабое здоровье, Доде надеялся довести его до смерти и жениться на его вдове. Когда Корнман закрыл жене доступ к своим средствам, она заложила свои бриллианты, чтобы раздобыть деньги для Доде. Все еще надеясь на примирение, Корнман потратил 10 тысяч ливров, чтобы вернуть драгоценности. Но жену это не тронуло, Доде стал более агрессивным, и друзья Корнмана, беспокоясь за его безопасность, посоветовали ему обратиться к генерал-лейтенанту полиции Ленуару. Тот сначала пошел навстречу, заставив своих шпиков взяться за дело и перехватывать почту мадам Корнман. Когда Ленуар собрал достаточно материалов, включая доказательства заговора с целью убийства, он посоветовал заключить мадам Корнман под стражу при помощи ордера на внесудебный арест.