Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Третий акт переносит в воображаемое будущее. Депутаты от провинций прибыли в королевскую приемную, чтобы обратиться непосредственно к монарху. Бриенн и Ламуаньон пытаются отбиться от них, но за них вступается Бретейль, изображенный грубоватым, но честным министром-солдатом. Когда он уходит, чтобы доложить о прибывших Людовику XVI, глава депутации от Бретани отчитывает двух порочных министров. Затем приходит известие, что король прозрел. Депутаты восклицают: «Великий Боже! Момент возмездия настал». Оба министра отправлены в отставку и сосланы. Бриенн уходит, бормоча что-то о деньгах, которые он все еще надеется получить от своих церковных владений, а Ламуаньон сначала испытывает ярость, затем падает в обморок, приходит в себя и начинает разглагольствовать. Охваченный «смертельной дрожью», он восклицает: «Я… Ах! Ах! Ах!..» – и умирает с закрытием занавеса.

В этой чистейшей мелодраме обыгрывалась общая тематика всех антиправительственных протестов. Искушенные читатели, разумеется, распознали бы надуманный характер сюжета, однако в момент представления пьесы на сцене, утверждалось в предисловии к ней, зрители отреагировали так, будто она изображала реальные события:

Игра актеров была настолько правдивой, а иллюзия настолько полной, что в разные моменты зрители, забыв о том, что они смотрят спектакль – и тем самым продемонстрировав силу его воздействия, – улюлюкали над актерами, игравшими Бриенна и Ламуаньона, полагая, что они насмехаются над реальными людьми. Затем, словно очнувшись ото сна, они уставились друг на друга, посмеялись над своей ошибкой, и зал взорвался аплодисментами.

Соответствует ли это описание действительности, неизвестно, но сам этот рассказ, безусловно, совпадает с характером событий, происходивших на протяжении 1788 года. Слушая уличных ораторов или сжигая правительственные указы, парижане действовали, исходя из убеждения, что монархия выродилась в деспотию – в деспотию министров, а не в злоупотребление властью королем. Главными злодеями этой драмы парижане назначили Бриенна и Ламуаньона точно так же, как назначали министров на аналогичные роли во время предыдущих кризисов, в 1771 и 1787 годах. Театральность, пронизывавшая общественную жизнь, направляла страсти – гнев, негодование, жажду мести – против конкретных целей, не против тирании как таковой, а против тиранов Версаля.

Глава 37. Град размером с яйцо

Сильный град обрушился на Париж в 7 часов утра 13 июля. Градины были размером с яйцо, а кое-кто утверждал, что и с бутылку – куски льда, «твердые, как алмазы», весом в полтора фунта. Одна градина, взвешенная в одной деревне под Парижем, весила восемь фунтов, а в другой деревне – десять. Град разбивал окна, ломал черепицу на крышах, опустошал поля, уничтожал виноградники, начисто сносил плоды с фруктовых деревьев, убивал лошадей и даже убил нескольких крестьян, которые готовились к сбору урожая пшеницы, предвещавшего очень хороший результат. «Ураган», как эту стихию называли некоторые источники, уничтожил посевы на обширной территории вокруг Парижа[820].

Архиепископ Парижский начал благотворительную кампанию в 70 приходах своей епархии, чтобы спасти крестьян, потерявших средства к существованию. Король пожертвовал 1,2 миллиона ливров, хотя его казна была почти пуста. Была организована лотерея, чтобы собрать благотворительный фонд в размере 12 миллионов ливров, и парижане опасались, что худшее еще впереди, поскольку городские пекарни сильно зависели от поставок зерна, выращиваемого на полях неподалеку от столицы. Резкое повышение цен на хлеб, скорее всего, привело бы к голоду среди простонародья, а голодающие часто поднимали бунты. В 1788 году воспоминания о Мучной войне 1775 года были еще живы.

Цена стандартной четырехфунтовой буханки хлеба, которая обычно стоила около 8 су, к концу июля выросла до 9 су, а затем до 9 су 6 денье к 18 августа, когда распространились слухи о начинающихся беспорядках в Сент-Антуанском предместье, одном из самых взрывоопасных районов Парижа. Власти в ответ удвоили численность патрулей внутри города и направили новые отряды для поддержания порядка за его пределами. Парижане ворчали по поводу так называемого Иденского договора, подписанного между Францией и Великобританией 26 сентября 1786 года[821], который разрешал экспорт зерна, и жаловались на экономическую ситуацию в целом. Сообщалось, что в августе, когда неурожай начал сказываться на ценах на хлеб, в Сент-Антуанском предместье без работы остались 20 тысяч человек[822].

Арди, для которого Мучная война оказалась травмирующим опытом, отмечал любое колебание цен. 20 августа, когда он пошел покупать хлеб в булочную неподалеку от своего дома, оказалось, что стоимость четырехфунтовой буханки выросла до 10 су, причем ожидалось, что цены продолжат расти. Арди опасался, что за этим вполне может последовать восстание простонародья (menu peuple). Солдаты с примкнутыми штыками были размещены на всех городских рынках. Второго сентября цена хлеба достигла 10 су 6 денье. Опасность беспорядков росла вместе со стоимостью хлеба, и на рынках было размещено еще больше войск. Седьмого сентября цена достигла 11 су, что вызвало слухи о грядущем восстании бедняков в предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель. Для поддержания порядка правительство направило в помощь парижской страже кавалерийские полки. Напряжение несколько спало 14 сентября, когда распространился слух, что Ламуаньон отправлен в отставку, и рабочие из предместий присоединились к общему ликованию. Но, как мы увидим ниже, празднование обернулось бурей. Репрессии обратили гнев публики против гвардейцев, а также лиц, подозреваемых в спекуляциях, которые запасали хлеб, чтобы нажиться на росте цен. Эдикт от 19 сентября, запрещавший экспорт зерна, мало что сделал для смягчения негодования. В предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель появились плакаты, предупреждавшие о «восстании», которое начнется 23 или 24 сентября. Однако восстания не случилось, хотя Арди продолжал беспокоиться по поводу «духа неподчинения, беспорядков и бунтарства»[823].

Рост цен на хлеб был неизбежным результатом ливня с градом, но в сознании парижан он оказался связанным с политическим кризисом. Жители столицы осуждали экспорт зерна, которому благоприятствовала либеральная торговая политика Бриенна, и приветствовали назначение Неккера генеральным контролером финансов, состоявшееся 25 августа, поскольку он был известен как противник политики свободной торговли, которая привела к дефициту зерна и Мучной войне. Как отмечал Арди, простонародье рассчитывало, что Неккер сдержит рост цен на хлеб, однако он мог быть смещен в результате махинаций в Версале, и его падение, вероятно, спровоцировало бы восстание бедняков. Хотя к концу октября казалось, что Неккер прочно удерживает власть, это не воспрепятствовало росту цен на хлеб. Восьмого ноября четырехфунтовая буханка стоила 12 су, а 25 ноября она подорожала до 12 су 6 денье. Пекарь, у которого Арди покупал хлеб, заявил, что даже при такой высокой цене он останется без прибыли. Еще четыре десятка пекарей закрыли свои лавки. Одна женщина из низших слоев, случайно оказавшаяся в это время в пекарне, сердито заметила, что нынешние цены на хлеб означают голодную смерть для бедных. По ее словам, бедняки должны пойти маршем на Версаль и сжечь дворец дотла[824].

Глава 38. Министры под шквалом критики

Был ли град знаком гнева Божия? Столетием ранее такой вывод был бы очевиден. Трактат Пьера Бейля Pensées sur la comète («Размышления о комете») (1682–1683) был первой попыткой убедить публику в том, что природные явления имеют естественные причины, несмотря на распространенное мнение о том, что феномены наподобие комет представляют собой знамение Божьей кары. К 1788 году, когда человек уже «приручил» молнию, летал по воздуху и продемонстрировал, что сам воздух является соединением химических веществ, идея Бейля вошла в обиход. Ни один священник – по меньшей мере из тех, о ком нам известно, – не вещал с кафедры, что град представляет собой ледяную серу, которая обрушилась на нечестивых в наказание за их грехи и была послана в качестве предупреждения о том, что последуют еще большие