Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

на хлеб продолжали расти, судьба парламентов оставалась неопределенной, а Ламуаньон цеплялся за свой пост, по-прежнему намереваясь реформировать судебную систему. Солдаты патрулировали улицы группами по шесть человек, сомкнув штыки. В начале сентября численность патрулей была увеличена до 12 человек, а для поддержания порядка в предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель были направлены кавалерийские полки. Тем не менее простой народ на рынках продолжал поговаривать о восстании. Надежды на разрешение кризиса все больше связывались с созывом Генеральных штатов. Правительство обещало собрать их в эдикте от 5 июля, который уличные торговцы громко провозглашали как радостную новость, но многие парижане скептически видели в этом неискреннюю попытку успокоить общественность. 11 августа был издан еще один эдикт, также широко обсуждавшийся, согласно которому датой созыва Генеральных штатов было назначено 1 мая, а также были приостановлены планы по созданию Пленарного суда. Тем не менее, пока Ламуаньон оставался на своем посту, продолжали циркулировать слухи о его планах по уничтожению парламента и укреплению своего могущества. Кому на самом деле принадлежит власть в Версале, не знал никто. Седьмого сентября просочилась информация о стычке между Ламуаньоном и Неккером на заседании Государственного совета. Хотя общественность благоволила Неккеру, она не могла избавиться от опасений, что Ламуаньон подготовил еще один «ужасный переворот»[834]. Наконец, 14 сентября пришло известие, что он отправлен в отставку.

Парижане отреагировали на эту новость еще большим взрывом радости и затаенного гнева, чем после увольнения Бриенна[835]. Когда этом стало известно в Пале-Рояле, один сорвиголова из «Кафе дю Каво» выбежал во двор, вскочил на табурет и крикнул зевакам: «Господа, этот ублюдок Ламуаньон уволен». Какой-то писарь ворвался в Большую палату Дворца правосудия и в одиночку исполнил гимн «Тебя, Бога, славим», прежде чем прибыла полиция, чтобы его увести. Группы празднующих на площади Дофина запускали фейерверки и требовали, чтобы жители освещали свои окна свечами. На следующий день толпа останавливала все экипажи, пересекавшие Пон-Неф, и требовала, чтобы пассажиры и кучера снимали шляпы перед памятником Генриху IV и кричали: «Да здравствует Генрих Четвертый, отправляйся в ад, Ламуаньон!»

В тот вечер толпа выставила напоказ большой манекен Ламуаньона, наряженный в черную мантию, пояс, ленты на шее, парик и квадратную шляпу. Регулярно останавливаясь, чтобы заставить «Ламуаньона» встать на колени и признаться в своих преступлениях, участники беспорядков устроили ему пародийный суд и вынесли смертный приговор. Кто-то заметил проходившего мимо священника и потребовал, чтобы тот принял последнюю исповедь. Священнику, которому грозила серьезная опасность, хватило ума повернуться к голове манекена и объявить, что на нем столько грехов, что отпевание займет всю ночь. Ему зааплодировали, и «Ламуаньона» водрузили на гигантский костер (feu de joie).

На следующий день молодежь продолжала останавливать экипажи перед статуей Генриха IV, а понаблюдать за происходящим собирались большие группы людей. Поздно вечером огромная толпа устроила радостную демонстрацию вокруг еще одного соломенного чучела Ламуаньона – на Гревской площади. В разгар веселья высокий мужчина с мальчиком на плечах потребовал тишины. Затем мальчик зачитал плакат: «Постановлением публики этот человек по имени Ламуаньон осуждается на публичное покаяние, затем ему отрубят кисти рук и протащат по сточной канаве», – после чего наказание было применено к чучелу[836].

Солдаты французской гвардии и стражники держались подальше от этих демонстраций, пытаясь избежать конфликта наподобие того, который произошел после падения Бриенна. Однако 16 сентября толпа пронесла по улицам еще два чучела уволенных министров вместе с манекеном шевалье Дюбуа, ненавистного командира стражей, как обычно инсценируя признательные показания. Оказавшись у городских резиденций этих лиц, люди пытались поджигать чучела. В этот момент вмешались солдаты, размахивая саблями. По слухам, более 80 протестующих были убиты или ранены, большинство из них – возле резиденции Дюбуа на улице Меле у ворот Сен-Мартен, где стражники устроили засаду. 18 сентября благодаря подкреплениям и многочисленным патрулям порядок был восстановлен.

К тому времени émotion populaire (народные волнения) утихли. Но судьба Франции выглядела неопределенной, правительство с позором распалось, а последняя попытка повысить налоги продемонстрировала невозможность выхода из финансового кризиса без преобразования государства.

Глава 39. Неккер спешит на помощь

Очернение Бриенна и Ламуаньона усиливало привлекательность Неккера, который культивировал имидж их полной противоположности. Он не был ни придворным, ни аристократом, не носил ни меча, ни мантии. Неккер даже не был французом – он был швейцарцем[837] и, более того, протестантом. Разумеется, протестанты могли вызывать глубокую неприязнь. Хотя раны, нанесенные религиозными войнами XVI века, в основном затянулись, большинство парижан не одобряли эдикт от 29 ноября 1787 года, неохотно зарегистрированный парламентом, который предоставлял лицам некатолического вероисповедания минимальные гражданские права[838]. Однако протестанты имели репутацию честных людей. Подобно квакерам и американцам, им не хватало лоска, но они усердно трудились и заслуживали доверия. Считалось, что эти же качества отличают и швейцарцев. Парижане с восхищением отзывались о «гельветической открытости» и откликались на моду на «гельветизм», в которой величественные горы Швейцарии ассоциировались со строгой моралью и республиканизмом, популяризируемым Руссо[839]. Когда парижский корреспондент «Лейденской газеты» сообщил, что Ламуаньон вот-вот будет отправлен в отставку, он добавил, что, к счастью, «человек с прямым характером и суровой добродетелью» ждет своего часа. Речь шла о Неккере: «Его сможет назначить общественное мнение – мнение всей нации»[840].

Как мы уже видели, Неккер поддерживал эту репутацию, формируя свой публичный образ[841]. Сначала в своей «Докладной записке королю», а затем в полемике с Калонном он занимал позицию честного стороннего наблюдателя, ответственного перед общественным мнением и преданного делу благосостояния народа, в отличие от привычной череды министров, которые приходили к власти с помощью придворных интриг. В работе De l’administration des finances («Об управлении финансами») (1784) Неккер выступил за открытость этой сферы, разоблачив корыстные интересы, скрытые за тайными манипуляциями государства. Четыре года спустя он опубликовал продолжение своего финансового трактата в необычной форме сочинения о религии De l’importance des idées religieuses («О важности религиозных идей») (1788). Выступая как «гражданин Франции» (именно гражданин, а не подданный), в этой работе он утверждал, что ни одна политическая система не может существовать без прочной опоры на благочестие. Как пояснял Неккер, он сделал такой вывод, когда, освободившись от бремени своей должности и получив возможность размышлять о глубочайших истинах, пришел к пониманию религиозных идей, которые связывают человечество с «могущественным, бесконечным Существом, причиной всего сущего, универсальным движителем вселенной». Чтобы эта мысль не прозвучала подозрительно вольтерьянски, он уточнял, что, в отличие от некоторых «философов», не относится к религиозным убеждениям как к предрассудкам. В искренней молитве, которую Неккер возносил Высшему Существу: «О неведомый Бог… Поддержи мою решимость», – читатели могли уловить нотки руссоизма, однако не заподозрили бы Неккера в нехватке благочестия[842].

В самом начале своей книги о религиозных идеях Неккер поместил уведомления о недавних выпадах в его адрес со стороны Калонна и обещал опровергнуть их при первой же возможности. Текст Калонна Réponse de M. de Calonne à l’écrit de M. Necker («Ответ г-на де Калонна на сочинение г-на Неккера»), опубликованный в январе 1788 года в Лондоне, где экс-министр жил в изгнании, представлял собой полномасштабную атаку на «Докладную записку королю». На 424 страницах своего сочинения и приложений к нему Калонн оспорил все аспекты управления государственными финансами под руководством Неккера и пришел к выводу, который уже высказал Собранию нотаблей. Неккер утверждал, что в 1781 году казна имела профицит в размере 10 миллионов