Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

заявил, что его предшествующий декрет в основном касался технических вопросов избрания депутатов. Что же касается количества депутатов от каждого сословия, то парламент охотно предоставил бы это решение королю. Больше всего магистраты хотели остановить распространение мятежей и анархии[864].

Эти колебания ни на кого не произвели впечатления. Как оказалось, когда наступил решающий момент, парламент встал на сторону привилегированных слоев общества, а по сути, стремился их возглавить в защите собственных привилегий. После нескольких месяцев протестов в поддержку оппозиции парламента правительству парижане пришли к мнению, которое, собственно, и отстаивало правительство – а именно что парламент угрожает превратить монархию в аристократию, в которой доминируют его представители. Кое-кто называл такое устройство «тройной аристократией», состоящей из духовенства и дворянства под руководством магистратов[865].

Изменение отношения к д’Эпременилю со всей очевидностью проявилось в том, что публика перестала им восхищаться. После того как он четко обозначил свою позицию во время осады парламента 5 мая, его чествовали как самого выдающегося героя сопротивления деспотизму правительства. Даже после того, как он оказался в тюрьме на острове Святой Маргариты, его продолжали называть «Демосфеном», вдохновлявшим оппозицию министрам. После освобождения д’Эпремениля, состоявшегося в октябре, парижане готовились встретить его в день приезда в столицу торжественной церемонией. Улицу, на которой он жил, предполагалось иллюминировать свечами. В программе торжества были запланированы речи, поэтические выступления, цветы, лавровый венок, кавалькада судейских писарей, почетный караул, оркестр с флейтами и барабанами и делегация рыночных торговок, которые будут петь д’Эпременилю дифирамбы. Но торжество пришлось отменить, поскольку его виновник задержался в пути: ему пришлось остановиться в Роанне, где его жена, сопровождавшая супруга в заключении на острове Святой Маргариты, родила ребенка. Тем не менее д’Эпремениль еще успел удостоиться аплодисментов на заседании парламента, когда он вернулся в Париж 12 ноября. В конце ноября на улицах все еще продавались иллюстрации с его портретом, а в начале декабря в продажу по-прежнему поступали песни, напечатанные в его честь. Однако 11 декабря д’Эпремениль опубликовал сочинение под заголовком Réflexions d’un magistrat («Размышления магистрата»), в котором отстаивал разделение сословий в Генеральных штатах, право каждого сословия накладывать вето на решения других и сохранение всех привилегий дворянства, за исключением освобождения от налогообложения. Главной проблемой, стоящей перед публикой, по утверждению д’Эпремениля, по-прежнему оставался «министерский деспотизм», несмотря на восхищение людей Неккером. Уже к концу года д’Эпремениль приобрел в Париже дурную славу как противник Неккера и защитник привилегированных сословий. В январе компания рыночных торговок, выкрикивая оскорбления, попыталась взять штурмом его дом и была вынуждена отступить лишь потому, что не смогла прорваться через парадную дверь. Народный герой превратился во врага народа[866].

После того как Неккер фактически возглавил правительство, вопрос о министерском деспотизме больше не имел непосредственного отношения к дискуссиям о будущем государства. В одном памфлете даже утверждалось, что Неккера следует сделать «диктатором» от имени короля, чтобы он мог ликвидировать привилегии, угнетавшие третье сословие[867]. Хотя никто не воспринял это предложение всерьез, оно свидетельствовало о том, что недовольство, присутствовавшее в общественном сознании, претерпело трансформацию. Врагом для многих парижан теперь стали привилегированные сословия, а не правительство. Тем не менее в решении проблем, связанных с Генеральными штатами, Неккеру приходилось действовать осторожно. У него были враги не только при дворе, среди знати и духовенства, но и среди некоторых парижан, которые поддерживали реформы Бриенна и Ламуаньона.

Наконец, 27 декабря Неккер обязал правительство удвоить представительство третьего сословия, но не осмелился занять твердую позицию по более сложному вопросу о голосовании – «подушному» или по сословиям. В своем «Отчете, представленном королю» (Rapport fait au Roi) он оставил это решение на усмотрение Генеральных штатов. Этот документ, как и «Докладная записка королю» 1781 года, по сути, представлял собой обращение Неккера за поддержкой публики, хотя его формальным адресатом выступал король. «Отчет» распространялся в виде печатной брошюры и в целом был встречен благосклонно. Тем не менее у публики создавалось впечатление слабого и нерешительного правительства, пытавшегося провести государственный корабль через бурные воды. Тем временем благодаря сотням других публицистических сочинений дискуссия о Генеральных штатах превратилась в борьбу за судьбу Франции, и атмосфера еще больше накалилась[868].

Глава 42. Памфлеты и слухи

Тексты памфлетов печатались на бумаге, но их содержание носилось в воздухе и смешивалось с той какофонией, которую французы именовали bruits publics [буквально: общественные шумы, переносно: слухи]. Памфлеты сеяли слухи. Они зачитывались на публике, превращались в представления, восхвалялись, опровергались и усваивались в разговорах, наполнявших lieux publics (общественные места). Кроме того, читатели размышляли над этими сочинениями в тишине приватной обстановки, но, оказавшись на улице, сталкивались с другими парижанами на рынках, набережных, в кафе, на Новом мосту, на территории Дворца правосудия, во внутреннем дворе Лувра, в Тюильри, на скамейках Пале-Рояля и около Люксембургского дворца. Общественный климат формировался постепенно, подобно дыму из тысячи труб, собиравшемуся над городом.

Как утверждал один из авторов новостных бюллетеней, лучшим описанием этих «общественных шумов» было импрессионистическое сочинение Les entretiens du Palais-Royal («Разговоры в Пале-Рояле») (1788)[869]. Его автором был Луи-Себастьен Мерсье, внимательный наблюдатель за парижской жизнью, который пересказал разговоры людей, собиравшихся у книжных киосков и бродивших по садам Пале-Рояля, – точнее, он предлагал воображаемую реконструкцию этих разговоров, а не буквально их воспроизводил. Как пояснил Мерсье, обилие памфлетов и слухов было спровоцировано всеобщим «ропотом», охватившим Париж[870]. В продолжении своего сочинения под заголовком Les entretiens du Jardin des Tuileries («Разговоры в садах Тюильри») (1788) Мерсье описывал, как происходила эта «шумиха» (brouhaha). Прогуливаясь по садам Тюильри, прохожие при встрече друг с другом импровизировали, стремительно переходя от темы к теме. Всех волновали текущие события и публичные фигуры. Например, вот как два человека спорили о финансовом кризисе. «Он неправ», – сказал один из них. «Он прав», – ответил другой. О чем они говорили? Речь шла о двух известных противниках, которые незадолго до этого заняли публичную позицию в полемике по финансовым вопросам. Поскольку все читали их докладные записки и изучали представленные ими расчеты, было абсолютно необходимо занять чью-либо сторону[871]. Затем вокруг спорщиков собралась толпа людей, которые перебивали, принимали доводы одной или другой стороны и переходили к иным жарким дискуссиям. Один аббат, надев очки, зачитал вслух эдикт парламента. Слушатели бросились в близлежащее кафе, чтобы добыть больше сведений. Незнакомые люди пересказывали друг другу сообщения о последних новостях. Два человека затронули тему Генеральных штатов, согласившись, что Собрание нотаблей – это пустяки по сравнению с предстоящими событиями, потому что Генеральные штаты, несомненно, будут созваны. Вопрос заключался только в том, когда состоится первое заседание и кто будет избран в депутаты, – по обоим пунктам у спорщиков имелись твердые мнения. Последовала общая дискуссия, породившая надежды и опасения относительно того, чего можно ожидать в будущем.

Люди, собиравшиеся в Люксембургском саду, как правило, относились к праздным слоям публики, однако Мерсье подчеркивал, что чтение памфлетов и обсуждение вопросов общественной значимости распространялись на все круги парижского социума. «Каждый хочет быть автором или читателем, – писал он. – Даже кучер читает какое-нибудь только что вышедшее сочинение, сидя на своих козлах. В спорах участвуют все, вплоть до домашней прислуги и водоносов»[872]. Разумеется, Мерсье часто позволял своему воображению разыграться, и его наблюдения не следует воспринимать буквально. Однако многое из присутствующего в его сочинении