Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

bailliages). Этим собраниям предстояло избрать выборщиков для общих собраний, где будут избраны депутаты Генеральных штатов и составлены cahiers de doléances – наказы с жалобами/пожеланиями депутатам, в которых будут перечислены перемены, желаемые избирателями. Пятого мая после долгих споров и проволочек около тысячи представителей трех сословий наконец собрались в Версале, чтобы определить будущее Франции.

К моменту их прибытия в Париже произошло много событий. Несмотря на разочарование публики в Парижском парламенте и втором Собрании нотаблей, патриотические настроения оставались сильными и часто преодолевали классовые разделения. Многие дворяне заявили о готовности пожертвовать если не своими почетными привилегиями и исключительными сеньориальными правами, то налоговыми льготами. Несколько наиболее известных аристократов: герцог де Ларошфуко, герцог де Люин, герцог д’Эгийон, маркиз де Лафайет – взаимодействовали с обычными людьми в клубах и на собраниях, таких как Société des Trente («Общество тридцати»), которые разрабатывали программы либеральных реформ. Тарге, входивший в упомянутое общество, представил образец наказа Генеральным штатам под названием Instruction, ou si l’on veut, cahier de l’assemblée du bailliage de *** («Инструкция, или наказ, от собрания судебного округа ***»). «Подушная» схема голосования, равенство перед законом, отмена внесудебных ордеров на арест, свобода печати, народный контроль над налогообложением, законодательная власть как общая воля народа, выражаемая в виде регулярных заседаний «Национального собрания», – казалось, в этих наказах было представлено все, о чем только могла мечтать просвещенная публика. Текст хорошо продавался по цене 8 су и обрел широкую поддержку[897]. Однако представленная программа не соответствовал тем реформам, за которые ратовал Сийес, включая отмену почетных привилегий дворянства. Тарге прежде всего выступал за гармонию и союз трех сословий, рекомендуя им собраться вместе в рамках единой структуры. Эту позицию отвергли такие патриоты, как Рабо Сент-Этьен, которые утверждали, что третье сословие должно не допустить ослабления своей власти, объявив себя представителем нации и исключив привилегированные сословия[898].

Возвышенные призывы к единству звучали все более неубедительно по мере того, как во Францию стало возвращаться тепло после ужасной зимы, и последовавшие вскорости события оставили эти призывы не у дел. 26 января вспыхнуло насилие в Ренне. Согласно сообщениям «Лейденской газеты», некоторые бретонские дворяне, враждебно настроенные к Генеральным штатам, подстрекали своих слуг и поденщиков, в публикации именовавшихся porteurs de chaises (носильщиками стульев), затеять драку со студентами юридического факультета, которые отстаивали интересы третьего сословия и обсуждали политику в кафе. После стычки студенты отступили, но на следующий день вернулись с подкреплением простолюдинов, которые били в барабаны и кричали: «Да здравствует третье сословие!» В ожесточенном уличном бою студенты стали одерживать верх, пока не вмешались дворяне с саблями и пистолетами. В итоге студенты отступили, несколько тел остались лежать на месте стычки. В общей сложности погибло с десяток человек, включая двух дворян, причем большой урон понесли обе стороны. Получив сообщение от гонца из Ренна, на помощь выступили 700 вооруженных студентов из Нанта, которые хотели продолжить борьбу, но после того, как комендант Ренна вызвал два полка для восстановления порядка, они повернули назад. В Париже циркулировали памфлеты и письма из обоих лагерей, свидетельствующие о том, что случившееся провело кровавую черту: с одной стороны – дворяне, которые были полны решимости сохранить свои привилегии; с другой – третье сословие, намеревавшееся изменить устоявшийся порядок привилегий[899].

В других местах ничто не напоминало это состояние фактической гражданской войны, возникшее в Бретани, однако раздоры охватили многие провинции. В Дофине, где появилась визильская схема, представившая образец гражданского согласия, аристократия от нее отказалась, и в штатах провинции начался раздрай. Беспорядки, спровоцированные тем, что кто-то придерживал продовольствие, а цены на хлеб тем временем росли, вспыхнули в марте в Реймсе, Сен-Кантене и Вандоме, а в апреле распространились по всему Провансу. В Эксе бунтовщики убили двух солдат, и после того, как военные восстановили порядок, двое участников этих событий были повешены. В Марселе толпа заставила пекарей снизить цену на хлеб на 2 су и разграбила городскую резиденцию интенданта. В Авиньоне и Безансоне имели место массовые грабежи, в Тулузе и Нанси хлебные бунты привели к кровопролитию (подробностей хроникеры не передают), сообщения о «восстаниях» поступали в Париж из Сета, Орлеана и Кана. Пятого мая, в день открытия Генеральных штатов, «Лейденская газета» заключила, что «революционный пожар» охватил «все уголки королевства»[900].

Основной причиной насилия были высокие цены на хлеб, которые достигли пика еще до того, как летний урожай мог облегчить ситуацию. При Старом порядке власти имели богатый опыт борьбы с подобными волнениями. На рыночных площадях Парижа были размещены войска, по всему городу дежурили патрули по восемь человек в каждом. Однако сообщения из провинций встревожили парижан, беспокоившихся, что они находятся в средоточии политического кризиса. Арди, обратив внимание на слухи о заговорщиках, придерживающих зерно, записал в своем дневнике: «Какой ужасной революции теперь следует ожидать посреди этого политического фанатизма!»[901] В новостных бюллетенях сообщалось, что бунтовщики не просто грабили ради того, чтобы добыть хлеб, но и направляли свой гнев на знать и высшее духовенство. В Провансе они забросали камнями епископа Систерона. В Тулоне захватили карету епископа и сбросили ее в море, предварительно выпотрошив четырех лошадей. В Бельи-ан-Бюже разграблению подвергся епископский дворец. В Провансе был разгромлен замок Оппед и совершено нападение на расположенный неподалеку замок маркиза де Монсерра. Когда толпа приблизилась, он выстрелил в нее из мушкета и убил одного человека, но затем бунтовщики ворвались в замок, перерезали маркизу горло и изрубили его тело на куски[902].

Скрытое многолетнее недовольство привилегиями и заносчивыми манерами знати проявилось и в менее драматичных событиях, которыми подпитывались слухи в Париже. Сами по себе тривиальные, они привлекли внимание публики, поскольку в них присутствовал какой-то необычный поворот или шокирующие детали. Один из таких инцидентов произошел с маркизом де Бельзунсом, который заподозрил своего слугу в пропаже банковского билета. Слуга настаивал, что невиновен, а когда перепалка стала слишком жаркой, маркиз ударил его по лицу, затем достал пистолет и убил выстрелом в голову. Несколько дней спустя прачка нашла банкноту в кармане одного из жилетов маркиза и вернула ему. После этого друзья посоветовали ему ненадолго уехать из Парижа, пока все не уляжется[903]. В Лизье некий дворянин оскорбил представителей третьего сословия, щеголяя в жилете с пуговицами с надписью «Уважение духовенству, честь дворянству, рабство третьему сословию». Последовал вызов на дуэль со стороны одного простолюдина; поединок закончился лишь несколькими ранениями, но привлек большое внимание, поскольку эта ситуация нарушила классовые границы[904]. Когда аристократы из Кана отказались пустить обычных людей в свое любимое кафе, группа разъяренных горожан выставила их на улицу и заставила отдать честь флагу, сооруженному в честь третьего сословия. Арди, описав несколько подобных случаев, назвал их «своего рода небольшой войной между дворянами и третьим сословием»[905]. Последнее вымещало свой гнев и на высшем духовенстве. В Лионе толпа сожгла пастырское предписание (mandement) епископа, в котором тот нападал на третье сословие[906]. Наконец, Париж облетела острота одного крестьянина, избранного депутатом от Фалеза. В ответ на вопрос, какие злоупотребления он хотел бы осудить, тот ответил: «Голубей, кроликов и монахов… Голуби едят наш хлеб после того, как мы его посеем, кролики – когда он растет, а монахи – когда он уже собран в снопы»[907].

По мере поступления сообщений из провинций атмосфера в Париже становилась все более напряженной. «Меморандум принцев» задал тональность