Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

населения (500 тысяч человек против 25 миллионов) и обладают непропорционально большой властью. Вы можете обойтись без них. Вы и только вы – третье сословие, суверенный народ, нация – в союзе с королем сможете создать порядок, основанный на заботе об общем благе»[883]. Памфлет Рабо выдержал по меньшей мере четыре издания и получил широкую известность. В марте 1789 года Французская академия присудила ему премию как одной из двух самых ценных работ среди всех недавних публикаций.

Еще один трактат, опубликованный в январе 1789 года, носил название Qu’est-ce que le Tiers-Etat? («Что такое третье сословие?»). Этот текст аббата Эммануэля-Жозефа Сийеса объемом в 127 страниц, который можно было купить в любой книжной лавке за 30 су, переизданный по меньшей мере дважды и сразу же признанный выдающимся по своей убедительности, привел дискуссию о Генеральных штатах к кульминации[884]. Сочинение Сийеса перекликалось со многими предыдущими памфлетами. Действительно, в этом трактате было не так уже много идей, которые не обсуждались прежде, но уже известные мысли соединялись в нем оригинальным образом. Сийес упомянул о своем долге перед «двадцатью писателями», которые защищали третье сословие, похвалил авторов-аристократов, выступавших против привилегий, и присоединился к хору сочинителей-патриотов, которые выбрали своей главной мишенью «Меморандум принцев». Отличительной чертой памфлета Сийеса была его риторическая сила. В первом абзаце сложные темы, которые обсуждались на протяжении нескольких месяцев, сводились к трем простым вопросам и ответам:

Что такое третье сословие? – Все.

Чем оно было до сих пор в политическом отношении? – Ничем.

Чем оно желает быть? – Чем-нибудь[885].

Эта формулировка – «чем-нибудь» – вовлекала читателя в, казалось бы, простой спор, который вел к радикальному выводу. Третье сословие производило все товары и услуги, необходимые обществу, и платило все налоги, но при этом не участвовало в управлении страной. При ближайшем рассмотрении доля, которую оно требовало, это скромное «что-нибудь», оказывалась всем, потому что именно третье сословие было источником всей легитимной власти, именно оно являлось нацией. Дворянство и духовенство были лишними, паразитирующими элементами, они вообще не были частью нации, поэтому третье сословие должно обойтись без них, утвердив свой суверенитет, провозгласив себя нацией и используя Генеральные штаты для создания нового конституционного порядка, при котором все граждане, за вычетом привилегированных слоев, будут равны.

Подобно Рабо Сент-Этьену и Тарге, Сийес основывал свои аргументы на принципах, а не на исторических прецедентах, а большинство своих принципов он позаимствовал у Руссо, обращаясь к «естественному состоянию» и возникновению общей воли в самом начале появления общества. Сийес не называл имени Руссо и обходил стороной сложности его концепции общей воли, придя к выводу, который Руссо отвергал: народ – граждане огромной страны – может быть представлен своими депутатами в национальном собрании.

Однако Сийес не углублялся в политическую теорию – он прежде всего предлагал стратегию расширения прав и возможностей третьего сословия. Он разработал план проведения выборов, настаивал, чтобы привилегированные сословия были исключены из числа представителей третьего сословия, убеждал депутатов от третьего сословия сформировать национальное собрание (где король был бы всего лишь «первым гражданином») и советовал им не проводить никаких фискальных реформ, пока не будет принята конституция[886]. Закрепив суверенитет народа в конституционном порядке, депутаты могли сложить полномочия и предоставить последующим созывам собрания заниматься привычными делами государственной администрации. Именно тогда третье сословие займет свое законное место как нация – не как «что-нибудь», а как «все».

Если бросить взгляд назад на брожения 1788 года, то можно увидеть, как изменились настроения. В начале 1788 года общественные дела представлялись парижанам продолжением борьбы между властью правительства и сопротивлением парламента. По мере усиления финансовых проблем конфронтация сперва выглядела как повторение беспорядков времен правительства Мопу, однако восстания в Париже и провинциях вызвали коллективную реакцию, которая вышла за рамки возмущения «патриотов» в 1771 году. Деспотизм министров – привычный рефрен парламентских протестов – теперь воспринимался как угроза обычным гражданам и нации в целом. После падения Бриенна и Ламуаньона угроза отступила, хотя и не исчезла, а затем все изменилось. Сийес со свойственной ему проницательностью так охарактеризовал трансформацию политического ландшафта: «Прошло время, когда все три сословия, борясь против деспотизма министров, готовы были объединиться против общего врага»[887]. Решение короны созвать Генеральные штаты создало условия для новых дискуссий, а решение парламента поддержать схему 1614 года поставило перед «политическими писателями», как называл своих коллег Сийес, новую мишень – уже не только реакционные члены парламентов, но и привилегированные слои общества в целом. К концу 1788 года брожения придали давним обидам новый импульс. Памфлеты, сопровождаемые «общественными шумами», призывали простых людей отождествлять себя с французским народом как таковым и считать себя гражданами нации, преисполненной решимости установить новый политический порядок.

Этот сдвиг произошел на уровне коллективных настроений и страстей, а не просто под влиянием мнения публики. Парижане – или по меньшей мере те, кто следил за общественными делами, – имели твердое мнение по многим вопросам, которые возникали в предыдущие десятилетия и не имели отношения к вопросу о созыве Генеральных штатов. Одни утверждали, что власти должны регулировать торговлю зерном и контролировать цены на хлеб, другие выступали за свободную торговлю. Предложения о введении земельного налога (subvention territorial) привлекали сторонников реформ, однако некоторые из них были обеспокоены тем, что интенданты или привилегированные сословия могут доминировать в провинциальных собраниях, которые должны были определять размеры налога. Реформаторы хотели отменить трудовую повинность в виде работ на строительстве дорог или соответствующий налог (corvée), габель (налог на соль), а некоторые из них призывали упразднить и генеральных откупщиков. Однако реформаторы колебались, стоит ли атаковать свободы провинций – соглашения, или капитуляции (capitulations), на основании которых сохранялась некоторая автономия отдаленных частей страны. Спекуляции на бирже, займы короне и угроза банкротства монарха продолжали вызывать полемику. Оставались чувствительными и религиозные вопросы, в особенности в связи с эдиктом о терпимости к лицам некатолического вероисповедания, который, как уже отмечалось, не пользовался популярностью среди многих парижан. В правовой системе требовались реформы наподобие отмены пыток, пересмотра границ юрисдикций судов и сокращения судебных издержек. Однако многие выступали против этих реформ, поскольку они были частью программы Ламуаньона по лишению парламентов их власти. Споры вызывали и международные отношения (Иденский договор с Великобританией, обязательства перед нидерландскими патриотами), вооруженные силы (недопущение простонародья к высшим армейским званиям) и помощь бедным (увеличение числа нищих, больных и беспризорных в hôpitaux). Отмена работорговли, а в конечном счете и рабства стала злободневным вопросом после учреждения в феврале 1788 года Société des amis des noirs («Общества друзей темнокожих»), вызвавшего противодействие рабовладельцев из Сан-Доминго, которые в августе 1789 года объединились в Клуб Массиак, мощную лоббистскую структуру сторонников рабства. Короче говоря, идеологический ландшафт был насыщен множеством проблем, которые активизировали различные течения общественного мнения, однако их не следует путать с высокомерной враждебностью к правительству.

Мнения публики по-прежнему разделялись – во многом потому, что некоторые предложения были связаны с правительством Бриенна и Ламуаньона, чья программа реформ включала меры, которые одним казались прогрессивными, а другим – репрессивными. Бриенн, хоть и имел сан архиепископа, был вполне светской фигурой со связями среди «философов», в частности с аббатом Морелле, его близким другом со студенческих времен. Морелле поддерживал Бриенна во время кризисов 1787–1788 годов (именно он был выбран в качестве главного памфлетиста среди «рабов» Бриенна в Пленарном суде) не только из дружеских побуждений, но и потому, что реформы Бриенна соответствовали духу Просвещения, который отстаивал Вольтер. Последний ненавидел парламенты за сжигание книг, нетерпимость, религиозный