Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

где и состоялась месса. Каждый участник процессии был облачен в церемониальный наряд, каждый занимал предписанное место, хотя этот этикет некоторым образом задевал эмоциональные струны, поскольку Франция оставалась обществом сословий, статус которых был обозначен в ходе шествия. Высшее духовенство – епископы и кардиналы – отказалось идти вместе с низшим (представленным в основном викариями), и процессия не сдвинулась с места, пока главный церемониймейстер Анри-Эврар де Дре-Брезе не разрешил этот спор, разделив две группы фалангой марширующих музыкантов. Ссора из‑за старшинства разгорелась и внутри третьего сословия, поскольку делегаты от Бургундии заявили, что должны идти первыми, так как парижская депутация еще не была избрана. В итоге они добились своего на том основании, что именно Бургундия была первой провинцией древних галлов, принявшей христианство. Как только был определен порядок шествия, процессия проследовала перед огромной толпой зрителей, в которой находились тысячи парижан.

Первыми шли монахи из версальского монастыря Реколле, затем духовная братия, после них – рота стражников из Ратуши и депутаты от третьего сословия. Толпа приветствовала своих любимцев – в особенности бретонцев, крестьян, одетых в традиционные костюмы (коричневые куртки и домотканые штаны, так называемые culottes de bure, шерстяные панталоны), – но отказалась аплодировать некоторым депутатам от третьего сословия, которые шли при шпагах, что указывало на их притязания на дворянский статус. Затем следовало второе сословие, среди которого был особо заметен герцог Орлеанский, удостоенный бурных аплодисментов. Далее выступало первое сословие, в рядах которого музыканты отделяли низшее духовенство от высшего. За ним следовал сакральный центр процессии – святые дары и сам король. Архиепископ Парижский нес гостию (евхаристический хлеб) в сопровождении братьев короля и высокопоставленных придворных, которые держали над святыми дарами изысканный балдахин. Король в строгом черном одеянии следовал за архиепископом, по правую руку от него находился великий раздатчик милостыни (Grand Aumonier), а по левую – первый раздатчик милостыни (Premier Aumonier). Далее справа шествовали принцы крови, герцоги и пэры. Слева шла королева, за ней следовали принцессы королевской крови со свечами в руках. Когда королевская чета проходила мимо зрителей, они кричали: «Да здравствует король! Да здравствует королева!» Замыкали шествие полки швейцарской гвардии. Наконец все участники заняли отведенные им места в церкви Св. Людовика. Религиозная церемония оказалась достаточно впечатляющей, хотя проповедь была сочтена слишком долгой (1 час 45 минут). Это был прекрасный день. Когда зрители вернулись в Париж, они радостно говорили, что стали свидетелями грандиозного зрелища. Люди еще не знали, что им выпал последний случай увидеть элиту Старого порядка, представшую перед публикой.

Торжественное открытие Генеральных штатов состоялось 5 мая в «Меню-Плезир» (Salle des menus plaisirs) – огромном богато декорированном зале размером 120 на 57 футов [36 × 17 метров]. По указанию де Дре-Брезе депутаты – всего около 1150 человек – заняли свои места, разделенные по сословиям, на скамьях в центре зала, а огромная публика из 3000 человек разместилась на галереях. После того как министры и некоторые вельможи расселись по местам, появились король и королева. Король взошел на трон, снял головной убор и снова надел его. Депутаты проделали то же самое, к восторгу публики, которая восхищалась великолепным оперением на головных уборах знати. Решительным голосом король призвал депутатов работать сообща в интересах своего народа. Следующим выступил хранитель печати Шарль-Луи де Поль де Барентен, известный как недруг Неккера, а также третьего сословия. По слухам, он предостерегал от «опасных нововведений», но его никто не услышал – голос оратора был слишком слаб, а зал слишком велик. Затем встал сам Неккер, чтобы обратиться к собранию, но ему тоже не хватило голоса. После пятнадцатиминутных попыток произнести первую часть своей речи ему пришлось попросить заместителя зачитать оставшуюся часть, и это чтение продолжалось целых три часа. Согласно сообщениям зрителей, доклад Неккера был разочаровывающим. В нем присутствовали невероятно подробные финансовые выкладки, включая несколько обнадеживающее сообщение о дефиците казны, составлявшем, предположительно, 56 миллионов ливров, но при этом не содержалось никакого четкого плана действий. Казалось, что правительство оставляет все решения на усмотрение депутатов.

Переход к делу оказался для собравшихся самым большим затруднением, поскольку для начала нужно было провести процедуру подтверждения полномочий (vérification des pouvoirs) – проверки документов каждого депутата, удостоверяющих его избрание. Эта, казалось бы, незначительная формальность подняла принципиальный вопрос: будет ли проверка проводиться отдельно по сословиям или совместно всеми депутатами? Фактически это был тот самый вопрос, который обсуждался на протяжении нескольких предшествующих месяцев: как проводить голосование – по сословиям или по «подушному» принципу? Неккер в своем выступлении 5 мая так и не смог занять по нему определенную позицию. Между тем без решения этого вопроса нельзя было двигаться дальше. При этом многим парижанам казалось, что депутаты увязли в организационных вопросах, да к точу же все это происходило в далеком мире Версаля – на территории, хорошо знакомой аристократии, но чуждой большинству парижан. Версаль располагался почти в 12 милях от центра Парижа, и в том маловероятном случае, если бы у жителей столицы обнаружились там дела, им пришлось бы идти пешком четыре часа в одну сторону, подобно безработным носильщикам, устроившим акцию протеста в 1786 году (см. главу 27). Версаль влиял на жизнь парижан главным образом посредством солдат, дислоцированных по всему городу. Четвертого мая правительство удвоило численность войск, размещенных на рыночных площадях, и усилило кавалерийские патрули «с саблями наголо», поскольку распространились слухи о том, что открытие Генеральных штатов спровоцирует еще одно восстание. По сути, именно страх перед «массовыми беспорядками» заставил многих парижан предпочесть оставаться в безопасности у себя дома 4 и 5 мая[946].

Тем не менее на заседания Генеральных штатов приезжали в экипажах тысячи состоятельных парижан. Вернувшись, они наводняли кафе и общественные места разговорами об увиденном[947]. Важные выступления наподобие речей короля, Барентена и Неккера на первом заседании печатались и широко распространялись. Типографии продолжали выпускать памфлеты, а единственная ежедневная газета Франции «Парижский ежедневник» (Journal de Paris) начиная с 5 мая посвятила специальную рубрику сообщениям о Генеральных штатах. Эти публикации были очень короткими и прошедшими цензуру, но парижане получали из них информацию почти о каждом заседании. Еще более важный момент заключался в том, что впервые в истории Франции открыто выходили независимые газеты, несмотря на попытки властей их запретить.

Второго мая Мирабо – самый громкий, дерзкий и пользующийся дурной славой депутат, – преодолев информационную блокаду, опубликовал проспект газеты États-Généraux («Генеральные штаты»), которая должна была выходить три раза в неделю без одобрения правительства. В течение нескольких дней 11 тысяч подписчиков перечислили издательскому дому «Леже и сыновья» по 9 ливров на трехмесячный период. Первые выпуски в соответствии с ожиданиями читателей были шокирующими и провокационными. Мирабо представил язвительный материал о подготовке к открытию Генеральных штатов, где говорилось о приеме депутатов королем 2 мая, который оскорбил людей низкого происхождения абсурдным придворным этикетом, о религиозной церемонии 4 мая, которая завершилась скучнейшей проповедью, и об открытии сессии 5 мая, обнаружившей неспособность Неккера взять на себя лидерство. Правительство немедленно запретило издание газеты[948]. Однако затем Мирабо выпустил еще одну газету, Lettres du comte de Mirabeau à ses commettants («Послания графа Мирабо своим избирателям»), выдав ее за отчет перед электоратом. Она также бросила вызов правительству, осудив запрет предыдущего издания как вопиющий акт деспотизма и подвергнув критике все попытки первых двух сословий отделиться от третьего. У Мирабо был талант иллюстрировать злоупотребления привилегиями такими деталями, которые привлекали внимание публики. Одной из таких подробностей было одеяние