Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

депутатов. Дре-Брезе постановил, что они должны одеваться в черное и соблюдать различия в зависимости от сословной принадлежности: никаких кружев или перьев на шляпах у депутатов от третьего сословия. Мирабо же выступал за одинаковую форму одежды и с презрением относился к притязаниям церемониймейстера на установление дресс-кода, считая это «верхом деспотизма»[949]. В конце концов правительство отказалось от попыток усмирить Мирабо, и он предпочел изливать свои страсти в качестве оратора, а не журналиста: в конце июля он прекратил заниматься своей газетой, оставив ее коллегам под новым названием Le Courrier de Provence («Прованский вестник»)[950]. К 24 мая о том, что происходит в Генеральных штатах, регулярно сообщали четыре газеты, а к концу года появилась уже сотня изданий. Несмотря на то что многие из них потерпели крах, газеты сыграли важную роль в политике, а свобода печати стала одним из основных принципов, поддерживаемых лидерами третьего сословия[951].

Откуда бы парижане ни черпали информацию – из газет, сплетен или просто из сообщений патрулей на улицах, – они знали, что в Версале происходят важные события. Однако они не могли осмыслить полученные сведения, поскольку несколько недель подряд, казалось, ничего не происходило. Депутаты от третьего сословия отказались подтвердить свои полномочия, если к ним не присоединятся другие, а представители духовенства и дворянства настаивали на раздельном заседании. Было произнесено множество речей, и несколько ораторов – Мирабо, ле Шапелье, Мунье, Малуэ, Барнав – стали превращаться в «звезд», но, согласно сообщениям, циркулировавшим в Париже, эти выступления не привели ни к чему, кроме «бесполезной болтовни»[952].

После двух недель бездействия представители каждого из трех сословий назначили commissaires-conciliateurs (комиссаров-посредников) для обсуждения возможности взаимодействия, но они ничего не добились. 28 мая выход из тупика попытался найти король, пригласив этих комиссаров на совещание на высшем уровне в присутствии хранителя печати и других министров. Однако «палата общин» (Commons), как стали называть себя представители третьего сословия, по-прежнему отказывалась удостоверять свои полномочия отдельно от других сословий, тогда как аристократы решили провести эту процедуру самостоятельно, а духовенство, разделившееся поровну между высшим и низшим, не желало брать на себя никакие обязательства. К июню поползли слухи о том, что двор и большинство министров полны решимости отстранить Неккера от должности. Сторонники Неккера действительно считали, что его жизнь в опасности, видя в сопротивлении аристократии маневр, направленный на то, чтобы заставить короля распустить Генеральные штаты[953]. Во главе реакционеров во втором сословии встал д’Эпремениль, предупредивший их, что Людовика XVI может постигнуть участь английского короля Карла I. Мирабо разжигал антиаристократические страсти третьего сословия, отрекшись от своего титула: «Мне наплевать на мой графский титул. Я отказался от него. Его может забрать себе любой желающий. Для меня же он ровно то, чего он стоит, – ничто»[954]. Чем больше дворяне и третье сословие вели переговоры, тем сильнее углублялся раскол между ними.

Четвертого июня в возрасте семи лет скончался дофин Луи-Жозеф, долго болевший туберкулезом. Король покинул Версаль, чтобы находиться рядом с умирающим сыном в замке Медон, и больше не мог выступать эффективным арбитром. Когда Людовик вернулся, убитый горем, депутация третьего сословия во главе с Байи попыталась обратиться непосредственно к нему. Однако король отказался встретиться с ними – утверждалось, что он заявил: «Значит, в третьем сословии нет отцов!»[955] Переговоры возобновились 6 июня – на сей раз предполагалось рассмотреть сложный план проверки полномочий, предложенный Неккером, – но вскоре зашли в тупик.

Тем временем ситуация в Париже стала отчаянной. Откуда ни возьмись появились плакаты, в которых сообщалось, что вскоре начнется восстание. Цена четырехфунтовой буханки хлеба выросла до 14 су 6 денье, а некоторые пекари брали за нее 15 су. К тому же им приходилось покупать муку у поставщиков с рынка Ле-Аль, которые часто подмешивали грязную муку низкого качества, и ходили слухи, что запасы вот-вот закончатся. Улицы заполонили попрошайки. 11 июня полиция в сопровождении трубачей объявила на перекрестках и в общественных местах, что все нищие должны покинуть город в течение недели, в противном случае они будут помещены в ateliers de charité («благотворительные мастерские») – работные дома, где, как утверждалось, не хватало еды. Все с нетерпением ждали летнего урожая, до которого оставалось еще несколько недель. Несколько отчаявшихся людей были пойманы, когда срезали молодые побеги пшеницы на полях в пригородах. Их провели по улицам Парижа со связанными руками, положив на плечи серп со стеблями зеленой пшеницы, – скорее всего, дальше их планировалось повесить, хотя нувеллисты не сообщали, какое последовало наказание. Арди, несмотря на постоянное увеличение войскового контингента, ожидал, что восстание может вспыхнуть в любой момент[956].

16 июня он отправился с двумя своими родственниками на заседание представителей третьего сословия в Версале. Им пришлось встать ни свет ни заря, чтобы к 8 часам найти место на галерее среди 3000 других зрителей. Зал выглядел внушительно: просторное, хорошо декорированное помещение; скамьи депутатов, обтянутые зеленым сукном, были симметрично расположены вокруг стола президиума в центре. В 9 часов, когда депутаты заняли свои места, Арди был удивлен их нарядами. Одни были в сюртуках, другие – нет, а многие разоделись в яркие цвета. Председательствовавший Байи говорил достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь общий шум. Поскольку депутаты выступали в алфавитном порядке территорий, которые они представляли, Мирабо имел прекрасную возможность произнести речь благодаря названию своего округа – Aix-en-Provence (Экс-ан-Прованс). Арди, приходивший в ужас от памфлетов Мирабо, нашел его устное выступление столь же дерзким, как и его письменные тексты. Некоторые выступавшие заигрывали с публикой – например, депутат Волни называл зрителей «мои повелители» и «мои братья», – однако в целом Арди был впечатлен увиденным. Он внимательно слушал до двух часов дня, когда заседание прервалось на обед, и ждал до его возобновления в шесть часов вечера. К большому сожалению Арди, в восемь ему пришлось уехать, чтобы успеть вернуться в Париж. Заседание продолжалось до полуночи, а затем было закрыто до проведения решающего голосования на следующий день.

Арди посетил заседание Генеральных штатов в максимально драматичный момент. К 16 июня аристократия отвергла любые компромиссы, а духовенство, так и не пришедшее к общей позиции, попыталось добиться уступок от «палаты общин», предложив принять совместные меры по борьбе с голодом в Париже. Радикалы наподобие Мирабо заподозрили в этом «ловушку»: если бы «общины» проголосовали за любую подобную меру, они фактически действовали бы как отдельное сословие[957]. Поэтому депутаты от «общин» заявили, что сделают оказание помощи Парижу первоочередной задачей, как только к ним присоединятся остальные сословия, чтобы сформировать национальное собрание. К этому моменту большинство из них были готовы объявить себя представителями нации вне зависимости от того, что предпримут привилегированные сословия. Депутаты завершили неофициальный процесс проверки своих полномочий и были готовы к тому самому «большому скачку», о котором говорил Сийес в своей работе «Что такое третье сословие?».

Сам Сийес предложил это решение 10 июня, после чего депутаты обсуждали его в течение нескольких дней. Наконец они пришли к единому мнению по всем вопросам, кроме названия нового органа, который они собирались создать. Звучали такие предложения: «Собрание французского народа», «Легитимное собрание представителей нации», «Собрание известных и удостоверенных представителей нации», «Собрание большей части нации при отсутствии наименьшей части» и «Представители 24 миллионов человек». Депутаты вступили на неизведанную территорию. Они не знали, как быть, но 17 июня совершили решительный разрыв со Старым порядком, провозгласив себя «Национальным собранием», – за это решение было подано 480 голосов против 89[958].

Голосование,