Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

И вот ответ Ади — он, этот ответ, прямо следует из того, что только что утвердил поэт:

«Венгерские господствующие классы обращались с Петефи бессовестно... Они старались притянуть его к себе, исказить, использовать в своих мелких интересах... Но Петефи не примирился. Петефи не примиряется, Петефи принадлежит революции».

Поэт и гражданин, Эндре Ади прожил жизнь, которая была отнюдь не простой и не легкой. То, что он утвердил в пору своей зрелости, было выстрадано жестоко. Где-то в начале века он уехал в Париж, который ему казался если не обетованной землей свободы, то землей, где дышится много вольнее, чем в Венгрии. Но Ади не нашел на французской земле того, что искал. Его «Парижские письма» отдают горечью раскаяния, неистребимой печалью, разочарования. Впрочем, разочарование дало толчок созидательному чувству: Ади считал, что спасение — в революции. В немалой степени этому способствовал русский 1905 год. Уже одни названия стихов Ади той поры дают представление об их содержании: «Несемся к революции», «К мартовскому солнцу».

Ну, разумеется, Ади был учителем Бела Куна, но никогда прежде духовное единство ученика и учителя не было столь близким, как в годы, последовавшие после русской грозы. Кто мог подумать тогда, что новая русская гроза вызовет к жизни грозу венгерскую и вновь скрестит мятежные тропы ученика и учителя.

И однажды заколеблется чертог,

И, чем позже, тем сильней будет толчок,

И увидит равнодушный мир

Пробужденье душ, казалось, мертвых уж,

Лжи чертог развеет новый стяг...

Это уже стихи Эндре Ади, стихи, написанные в 1913 году, а следовательно, пророческие — до Венгерской Коммуны было без малого шесть лет.

Мне неизвестно, чтобы Бела Кун когда-либо писал стихи, хотя его возвышенная и в какой-то мере романтическая натура, как мне кажется, приемлет это. Однако, не будучи поэтом, вот как Бела Кун писал о Петефи в одной из своих гимназических работ, разысканных в его родных краях.

«У нас будут еще превосходные труды по истории, но если мы хотим поглубже вникнуть в тайну помыслов и души народа, то нам надо обратиться к национальной поэзии, ибо она выражает это вернее всего и наиболее пластично...

А стало быть, если верно, что венгерская поэзия, по сути дела, история венгерской нации, то верно и другое: что в песнях Петефи совершеннее всего воспроизведен дух, пробужденный событиями освободительной борьбы: в них вернее всего проявляются раздумья и чувства целой эпохи... В представлении Петефи народ не только угнетенный класс, но и великая идея, не только основа будущего общества, но и гарантия идеальной свободы... Петефи от имени народа требовал права для народа. Его воодушевляла не только свобода его отчизны, но и всемирная свобода, которая была самым прекрасным и высоким идеалом, благороднейшей идеей XIX века. Наш материалистический век кинул эту идею на свалку неосуществленных утопий, а Петефи верил в нее, как верили в истину евангелия верующие и мученики».

Юная душа жаждет веры. Быть рабом того, во что не веришь — вряд ли на это способна юная душа. Поэтому так светлы помыслы юного Бела Куна, поэтому так волнуют нас строки его ученического сочинения о поэзии, и ее призвании в жизни человека. Есть в высказываниях Бела Куна нечто такое, что так сильно в юности: непримиримость к половинчатости, бескомпромиссность.

«В душе Петефи бурлил гнев против привилегированных классов, против угнетателей народа, и Петефи с революционной яростью встал на защиту угнетенных... Он догадывался, что нацию спасет не умеренность, а до крайности напряженные усилия. Он презирал даже мысль о том, что можно трусливо прятаться в кусты... И Петефи был прав. Революция побеждает не осторожностью, судьба революции решается теми, кто храбро вступает в бой, только они могут обеспечить ей успех... Кому придет в голову назвать его бедным и несчастным за то, что он рано погиб? Это мы бедные, а он богач!»

Ирина Кун — жена, друг и сподвижник Бела Куна, вспоминает, как дорожил Кун дружбой с Ади, знаками этой дружбы. Скромная квартира молодых Кунов долгое время была украшена лишь одной фотографией: это был портрет Ади с дарственной надписью поэта: «Бела Куну с любовью. Эндре Ади». Бела Кун глубоко почитал Ади-поэта. Он говорил, что Ади превосходит многих современных поэтов и при этом не только венгерских. Недруги Ади говорили о поэте, что он «путаник и безумец». По их словам, его поэзия «отравляла молодежь». Но в глазах Бела Куна все это только возвышало Ади. «Посмотрите, история докажет правоту Ади», — говорил Бела Кун.

Для Бела Куна Ади был поэтом революции, достойным продолжателем революционного начала венгерской поэзии, у истоков которого стоял бессмертный Петефи. И по этой причине поэт был не просто другом Бела Куна, но был в какой-то мере сотоварищем по борьбе за свободную Венгрию. Как известно, поэт скончался в незабываемом для Венгрии девятнадцатом году, когда энтузиазмом народных масс была вызвана к жизни Венгерская коммуна, но поэту не суждено было увидеть красный стяг Коммуны.

«Я застала Ади сидящим в их маленькой, уставленной цветами прихожей, — вспоминала позже художница Ильма Бернат свою последнюю встречу с Ади, происшедшую в ноябре 1918 года. — И спросила его: «Почему у тебя такие испуганные глаза, как у кошки во время грозы? Ведь настала революция, которую ты так ждал. (Ильма Бернат говорит о венгерской буржуазной революции 1918 года.) Ади горестно скривил губы: «Это не та революция, — сказал он. — Уже едут домой из России венгерские солдаты, и Бела Кун тайком посылает в их солдатских башмаках и брошюры и настоящую революцию: вот когда вернется домой Бела Кун с товарищами — а этого уже не долго ждать, — тогда и будет настоящая революция».

А двумя месяцами позже пришла весть о кончине поэта. Ирина Кун, жена и товарищ Куна, свидетельствует, как потрясен был Бела Кун. И, наверно, великий смысл был в тот момент в стихах Ади, которые прочел, не скрывая слез, Бела Кун:

О, Венгрия, край скорбных нищих,

Нет веры в нем, нет хлеба в нем,

Но ты, грядущее, за нами,

Когда решимся и дерзнем!

— Решимся и дерзнем! — сказал в тот раз Бела Кун и точно предрек поворот событий, которым суждено было дать толчок революции — ведь это было едва