Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

и у нас обеих... Все эти женские образы для Вас так же, как и для меня, — радость, наслаждение и доказательство: освобождение женщины наступит! В этом более нет сомнения!.. Собственно, мне больше нравятся прекрасные женские типы, чем «великие мужи». Возникает чувство удовлетворения, гордости, когда видишь, что женщина пробивается вперед».

И еще:

«Дорогой друг, на этих днях я прочла «Канаанский экспресс» Хагар Ольсен. Я глубоко потрясена. Это шедевр. Глубоко, художественно и «гуманно». Это подлинный оптимизм большой гуманности, оптимизм, в котором так сильно нуждается наше трудное время. Спасибо, спасибо за эту книгу. Я хотела бы, чтобы эта книга была переведена и на русский. Я пошлю ее, как только найду, моему другу Зое Шадурской. Ведь ее можно достать в Стокгольме? Женские образы — живые. Мужчины — меньше. Не правда ли? Но ведь так же всегда было раньше, только наоборот, мужчина был типом, живым явлением, женщины — только «объектами» мужских чувств или средством развития фабулы».

Нет, Коллонтай не голословна, когда говорит, что современная литература утверждает себя, имея в виду характеры женщин. Коллонтай обращается к героине Теодора Драйзера Дженни Герхардт, но разумеет многих своих современниц.

«Я чувствую, я уверена, что нас связывают друг с другом много духовных уз. Вы — не вне моей жизни и Вы для меня не «чужая». Об образе Дженни я хотела бы поговорить с Вами при встрече. Мне кажется, что мы, современные женщины, слишком много тратим энергии впустую на любовные переживания, любовные муки и жертвы, приносимые во имя любви. Дженни — это новое поколение, которое сохраняет свои творческие силы для чего-то иного, не отдает всего «единственному» мужчине. И хотя этот тип лично мне несколько чужд — я полагаю, что это здоровое явление. Не потому, что у Дженни «много» мужчин или было много мужчин, но потому, что ее чувства к мужчине не играют самую значительную роль в ее жизни. Дженни мне интересна и я рассматриваю ее как явление положительное».

Коллонтай, как впрочем и Микельсен, шли дальше, полагая, что лучшее, что создано литературой наших дней, принадлежит перу женщин. Можно соглашаться с этим мнением или отвергать его, но мнение Коллонтай о самих произведениях никуда не денешь — оно в высшей степени любопытно.

Ну, вот хотя бы отзыв Александры Михайловны о известном романе американки Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

«Как Вам понравились «Унесенные ветром»? Я нахожу, что это великое произведение — в нем цельный образ южных штатов, настроение войны и всего, что за этим следует. И так великолепно написано!»

Но каждое письмо Коллонтай имело для Микельсен и иное значение. Писательница рассматривает его и как автор будущего портрета Коллонтай. Наверно, из тех писем, которые Александра Михайловна послала своему шведскому другу, можно было бы составить своеобразную исповедь Коллонтай по проблемам в такой же мере личным, в какой и актуальным. Разумеется, эта исповедь будет и не полной, и фрагментарной, но для Микельсен она была важна, так как давала единственную в своем роде возможность понять психологию Коллонтай. Вот письма, в которых мотивы исповеди видны явственно.

«Наша работа — как альпинизм. Торопишься наверх, к вершине, задыхаясь поднимаешься: «Ну, вершина достигнута!» Но это лишь оптический обман: среди окружающих горных вершин гордо высится новый крутой пик. И снова нужно подыматься, снова напрягать все силы, чтобы достичь новой цели». (27 января 1929 г.)

«На этих днях я читала об эпохе великого переселения народов. Чрезвычайно поучительное время: борьба между двумя системами производства — народного хозяйства античности, построенного на экономике рабства, и свободного крестьянского труда, относительной на первых порах зависимости свободного варвара от своего суверена. Мы слишком мало знаем об этом в высшей степени интересном времени, в котором можно найти много общих точек, аналогий с нашим временем. Особенно между III и VII веками можно наблюдать формирование совершенно нового мира.

С какой же борьбой формировался этот мир...» (29.VII.1929 г.)

«Работа, может быть, это самое главное. Работа, которая позволяет развернуть, развить все силы. Наслаждение природой и культурной деятельностью людей, связанной с улучшением, украшением... и обогащением природы...

Мне дано великое счастье жить среди друзей, разделяющих мои убеждения»... (1929 г. Число неразборчиво)

«Мои мысли часто возвращались к Вам, но для переписки не хватало ни времени, ни энергии. Раньше я очень легко писала письма — могла подряд написать 10—16 писем. А после этого садилась «за работу». Теперь писание писем для меня стало тоже «работой». (1.II.1930 г.)

«...Деревья! Старые, серьезные, много пережившие, ставшие мудрыми деревья! Они никогда не причиняют зла! И как они прекрасны! У меня часто к деревьям появляются такие чувства, как к старым знакомым, — я радуюсь встрече, я иду с ними «поздороваться»... Да, да, об этом не говорят — я делаю это мысленно, про себя... Я могу разговаривать с деревьями. В юности, в Финляндии в имении моей матери, я поверяла деревьям свои тайны... Вы понимаете меня, дорогой друг?» (Без даты)

«Моя дорогая подруга! В последние дни я часто думала о Вас. Вероятно, события в мире, свержение старого, огромные социально-экономические перемены причиной тому, что я так часто Вас вспоминаю. У меня колоссальное желание писать...» (16.IV.1932 г.)

«Тысячу лет ничего от Вас не слыхала... Пишите мне на Мёвеберг, в санаторий. Я живу здесь, чтобы побыть совсем одной и собрать мои чувства и мысли... Мне нужно было иметь немного покоя и одиночества. Атмосфера в мире очень напряженная, нужно иметь силы, чтобы принять и преодолеть все, что произойдет или может произойти». (21.XII.1932 г.)

«Дорогой друг! У нас здесь была тяжелая борьба по вопросу о «равноправии». Подумать только: спорить об этом в 1935 году! Но реакция очень настроена против женщин! Кое-что достигнуто все же, я защищала нашу точку зрения «до последнего патрона». И хотя до полной победы еще далеко, дело все же продвинулось на шаг вперед. Я снова была в боевом настроении и исполняла свой долг». (29.IX.1935)

Точно сговорившись, Коллонтай и Микельсен не говорили в своих письмах о главе, посвященной Александре Михайловне. В том случае, когда этот разговор возникал, здесь непроизвольно была установлена своеобразная конспирация: в письмах эта глава просто именовалась «№ 7». Микельсен не без умысла отнесла работу над главой к концу, полагая, что само общение с Коллонтай определит содержание главы. Однако время шло, работа над книгой продвигалась и единственной ненаписанной главой была седьмая. Шведка спросила Александру Михайловну, какой бы она видела эту главу. На наш взгляд, ответное письмо Коллонтай — едва