Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

им на позднее формирование нашего корпуса, как на причину нашего медленного формирования, что мы на днях выступим на фронт драться против Деникина; говорил им, что всякое военное выступление, всякая война должна подчиняться определенным правилам и приказам и что так как ваше выступление не по приказу, то вы объявляетесь вне закона»[597]. Однако большинство казаков и командиров не поддержало Скалова и пошло за Мироновым.

В качестве свидетелей трибунал подробно допросил политработников Донского корпуса: Ларина, Ковалева, Болдырева и других, а также представителей Казачьего отдела ВЦИК Степанова и Макарова.

На заседании трибунала 6 октября 1919 года были оглашены письменные показания свидетелей Праздникова, Матвеенко, Изварина и некоторых других. Затем по просьбе Миронова было оглашено его письмо к Ленину. Крайне важным было показание комиссара Казачьего отдела ВЦИК т. Макарова, который вместе с Ф. К. Мироновым был на приеме у Калинина и Ленина.

Макаров сказал: «Когда Миронов приезжал в Москву и был у Калинина и Ленина, там присутствовал и я. Нужно сказать, что на меня Миронов, будучи оторванным от центра, в политическом отношении произвел впечатление младенца. Калинин сказал Миронову: “Если представители Советской власти на Дону делают ошибки, то будем привлекать представителей казачьих низов к советскому управлению. Революция трудное, большое дело, но в конце концов только Советская власть выведет на дорогу”. Миронов согласился со словами Калинина, и я подумал, что если он согласился, то будет стоять твердо. Когда у Ленина коснулся вопрос относительно ревкомов, Ленин сказал, что ревкомы, по возможности, должны быть заменены местными Советами. Ленин коснулся речи Миронова в Усть-Медведицком округе, где он говорил против коммунистов. Миронов ответил, что он действительно произносил речь перед казаками в 1918 году, но что он там говорил не против Советской власти и идейных коммунистов, а против лжекоммунистов»[598].

В качестве обвинителя на процессе выступил И. Т. Смилга. В своей речи Смилга, в частности, сказал следующее: «Я обвиняю бывшего казачьего полковника Миронова и всех его соучастников в том, что во время войны Советской власти с Деникиным они, занимая ответственнейшие посты в нашей Красной Армии, подняли вооруженный мятеж против Советской власти». Рассказав о своих переговорах с Мироновым по прямому проводу, о запрещении выступать из Саранска, о предупреждении, что Миронов будет объявлен вне закона и против него будут двинуты сильные части, Смилга сказал далее, что Миронов не внял его предупреждениям и приказам и что «с точки зрения военной, с точки зрения поведения высшего начальника, который должен был показать пример дисциплины войскам, для Миронова нет оправдания. Поэтому выступление его более чем преступно. Миронов великолепно знал, что за такое самовольство он подлежит расстрелу. Он и его помощники, конечно, тоже не могли не знать, что, идя на такое дело, они совершают крупнейшее преступление против Красной Армии, против воинской дисциплины, против всего того, что поддерживает наши силы на многочисленных фронтах Республики. Теперь остановлюсь на личностях, действующих в этом предприятии. Возьмем Миронова. Здесь на суде он чересчур скромен. Он раскаивается. Он говорит о том, что человек он неуравновешенный, что его, так сказать, толкнули на это дело, что, совершая это преступление, он не отдавал себе отчета. Он надеялся стать народным героем, чем-то вроде русского Гарибальди, разбить Деникина и отстранить ненавистных коммунистов. Тогда он умел даже грозить… Ему казалось, что он народный вождь, что за ним сила, что он может что-то такое сделать. Он забывал, что заставляет своими действиями Советскую власть снимать с фронта красноармейские части для борьбы с ним. Все заглушалось чувством гордости, власти, возможностью блеснуть, хоть и ненадолго. Анализируя весь материал по делу Миронова, я пришел к выводу, что перед нами не орел, а всего лишь селезень, ибо приемы, при помощи которых он увлекал своих солдат, не приемы вождя… Невольно напрашивается сравнение Миронова с блаженной памятью Керенским, который, задыхаясь, говорил: “Если вы мне не верите, я застрелюсь”. Миронов обращается к своим казакам с такою же речью, и наэлектризованная масса, конечно, кричит: “Мы за тобой, мы на все готовы” и т. п.». Крайне резко отозвался Смилга и обо всех других обвиняемых, назвав приближенных к Миронову командиров и казаков «янычарами». «Имеем ли мы право судить Миронова? – сказал далее Смилга. – Может быть, он наш непосредственный классовый враг, вроде господ из национального центра или тех, кто бросает бомбы в наших товарищей. Тогда он мог бы сказать: вы можете меня уничтожить, но не судить. Своего классового врага не судят. Он был бы прав. Но здесь другое дело. На скамье подсудимых сидит вовсе не кадет. Перед нами человек, который ведет начало своей политической деятельности с октябрьского переворота. Он одна из ветвей октябрьской комбинации, и поэтому мы имеем право безусловно судить его, как изменника Советской власти… Товарищи, вы все знаете, что уже почти два года смысл и суть нашей революции заключается в борьбе крайностей: рабочего класса, партии коммунистов и Советской власти, с одной стороны, и буржуазной контрреволюции – Деникина, Колчака, Юденича, – с другой стороны. Все попытки соглашательских партий, попытки учредиловцев, попытки всяких “рад” и т. п. найти какую-то среднюю линию до сих пор оказались тщетными. Мы знаем, и всякий это может проверить на тысяче фактов, что всякая борьба, поднятая против Советской власти, железной, неумолимой логикой вещей вела к Деникину, к контрреволюции. Против нас поднимали восстание чехословаки, левые эсеры, демократические группы меньшевиков и прочие. Все эти группы оказались в конце концов в объятиях Деникина, который смел их всех с дороги. Только он, один решительный и сильный противник, или Советская власть выйдет победителем из этой страшной, колоссальной борьбы. Казалось бы, что после такого опыта всякий, пытающийся выступить на политическую арену якобы для защиты интересов многочисленного крестьянства и казачества, должен был бы сугубо взвесить каждый свой шаг, хорошенько обдумать каждое свое действие. Не раз он должен был задать себе вопрос: хорошо ли я делаю, куда и зачем я иду, куда меня влекут события? Тот, кто этого не сделал, – преступник.

Кто в революционное время играет головами своих подчиненных, тот не вождь, а авантюрист. Авантюризмом дышит все предприятие Миронова…»

Смилга высмеивает далее попытку Миронова привлечь на свою сторону «зеленых» и дезертиров. Протесты Миронова против расстрелов и смертных казней Смилга называет «толстовской полусентиментальной мелодрамой». Ссылки Миронова на тяготы и недовольство крестьян Смилга называет «жалкой демагогией, рассчитанной на невежество масс», ибо к разорению страны коммунисты не имеют никакого отношения – это результат четырехлетней империалистической войны и действий контрреволюции. Советская власть не может обойтись сейчас без принудительного набора в Красную армию и принудительной продразверстки, ибо без этого невозможно победить генеральскую контрреволюцию. При этом Смилга ничего не говорил о тех искажениях линии партии в