Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

Смилга ничего не говорил о больших заслугах Ф. К. Миронова в боях на Южном фронте в 1918–1919 годах. Зато он не скупился на всяческие оскорбления, называя Миронова «развращенным политическим недоноском». Его огромную популярность среди донского казачества Смилга объяснял лишь тем, что Миронов «купил эту популярность дешевой демагогией, дешевым приспособлением к темному казачеству, которое он отпускал домой с конями и седлами».

Смилга все же не смог в своей речи полностью обойти вопрос о преступлениях, совершенных весной 1919 года на Дону органами советской власти. «Теперь о зверствах на Дону. Из следственного материала видно, – признал Смилга, – что зверства имели место. Но также видно и то, что главные виновники этих ужасов уже расстреляны. Не надо забывать, что все эти факты совершались в обстановке гражданской войны, когда страсти накаливаются до предела. Вспомните французскую революцию и борьбу Вандеи с Конвентом. Вы увидите, что войска Конвента совершали ужасные поступки, ужасные с точки зрения индивидуального человека. Поступки войск Конвента понятны лишь при свете классового анализа. Они оправданы историей, потому что их совершил новый прогрессивный класс, сметавший со своего пути пережитки феодализма и народного невежества. То же самое и теперь. Вы это также должны понять. Вы говорите о Марксе, но смею вас уверить, что вы ни одной строчки не читали».

В заключение своей речи И. Т. Смилга сказал: «Перед нами преступник, болтающий о счастье человечества, а на деле открывающий Мамонтову дорогу на Москву. К таким людям у нас не должно быть жалости. Сор мелкобуржуазной идеологии должен быть сметен с пути революции и Красной Армии. Я считаю, что по отношению к Миронову и его соучастникам должна быть применена самая суровая кара; ознакомясь со всем следственным материалом и судопроизводством, которое протекало здесь, я требую для Миронова, всего командного состава и всех комиссаров и коммунистов, шедших с ними, – расстрела. Для всех солдат комендантской сотни, так называемых янычар, вину которых разобрать нельзя, но которые, безусловно, виновны, при помощи их Миронов вел свои войска, они составляли личный конвой его, требую расстрела через десять по списку. По отношению к остальным красноармейцам – расстрела через двадцать по списку, с зачислением остальных, которые не будут оправданы по суду, – в тыловое ополчение, с тем, чтобы в случае их примерного поведения – перевести их обратно в Красную Армию»[599].

Суд над Мироновым был организован как показательный, и поэтому кроме обвинителя в судебном заседании участвовал и защитник, общий для всех подсудимых. Этот защитник, т. Рыбаков, выступил на суде сразу же после И. Т. Смилги. Из речи защитника ниже приведены в основном те места, в которых он говорит о Ф. К. Миронове.

«В чем обвиняется эта группа людей, защиту которых вы мне поручили? – в начале своей речи задал вопрос Рыбаков. – Я много думал над всем этим делом и в результате могу опять спросить – в чем они обвиняются? До сих пор мы знали и обвиняли людей, бегущих с фронта, теперь же обвиняем группу лиц, которые пошли на фронт. Кого же мы здесь обвиняем? Не селезня, как сказал обвинитель. Перед нами лев революции. С самого начала Советской России он бился в рядах защитников революции, он бился честно два года, и как бился! Обвинитель говорил нам о фактах всем известных, но не оглашенных. Этот селезень, повторяю, бился с самого начала пролетарской революции. Правда, он не совсем представлял себе политическую программу, он не мог разобраться во всех тонкостях политики, как в этом разбирается обвинитель, очевидно старый партийный работник, которого нам было приятно слушать, но лев революции разбирался во всех этих вопросах сердцем, он сердцем почувствовал, что партия несет то, что нужно обездоленному трудящемуся классу. Он понял это сердцем и в доблестных боях эту свою сердцем воспитанную мысль проводит в течение нескольких лет своей жизни. Где случится беда на красном фронте, где белогвардейские банды расстроят наш фронт, туда стремится этот селезень, ему доверяют в такой ответственный момент, на него возлагают надежды, и он оправдывает их. Позвольте вам напомнить, когда в прошлом году наши красноармейские части на хоперском направлении не смогли прорваться через проволочные заграждения, вот этот самый селезень ударил в тыл неприятелю, прорвал его и очутился под Новочеркасском. Разве это селезень, который в дальнейшем своем движении дошел до Смоленска? Так в чем же провинился этот человек, который сейчас стоит перед нами в качестве подсудимого? А вот в чем, что он, как боец Красной Армии, был плохой политик, он плохо разбирался в политической атмосфере, которая его окружала, и как боец был прям в своих поступках. Человек цельный, у которого что на сердце, то и на деле, не скрывающий своих мыслей… Никаких темных, недоговоренных мыслей. В боях он отдавался им всецело, думая только о Советской России, он не изменил своим принципам, боролся за Советскую власть, стремился ее поддержать; когда же он оглянулся кругом и увидал, что на Советскую Россию надвигается большая беда, что в то время когда Красная Армия и красное казачество побеждает белогвардейцев путем страшных усилий, в тылу нарождается фронт, от которого Красная Армия может погибнуть, а с ней и вся Советская Россия. Беда, фактически доказанная здесь путем свидетельских показаний, что на Дону со стороны внутреннего управления дело обстоит неладно, что там происходили большие бесчинства, от которых, как я говорил, могли бы погибнуть все успехи нашей доблестной Красной Армии. Миронов, видя все это, чувствуя, что все эти ошибки необходимо исправить как можно скорее, пишет Ленину докладную записку, где указывает на творящиеся на Дону безобразия. Он кричит – беда идет, в результате все наши успехи сойдут на нет, но голос его слабо слышен. Ему говорят, что в центре не забывают Дона, издают приказы, но ведь дело не в том, чтобы издавать приказы и писать, а в том, что все эти безобразия все-таки продолжаются, несмотря ни на какие приказы. Верный себе, Советской России, Миронов из глубины души кричит: “Так нельзя дольше жить, помогите что-нибудь для облегчения создавшегося положения”; бросается туда-сюда, но его, верного сына Советской России, гонят с фронта, говорят ему: “Иди в тыл, сиди в Саранске на тыловой работе”. Ему поручают формирование корпуса. Миронов не видел в этом поручении почетной ссылки, он еще верил и надеялся, что в нем ценят старого, опытного бойца и дадут ему еще раз возможность помочь Красной Армии своим опытом и знанием Дона. Он этого не понял, и, измученный,