Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

которые сделали из меня не человека, а вещь, утратившую возможность отдавать себе отчет в своих действиях. Я просил бы Ревтрибунал не придавать особенного значения моим воззваниям и декларациям, так как они написаны мною в том состоянии, когда я не был человеком, а был вещью, и когда не я управлял собою, а обстоятельства управляли мною. Я уже говорил, что я опытный боец, но политически отсталый человек и не в состоянии разобраться во всех тонкостях политики и партийных вопросах. Указание на то, что я резко выражался, – это, конечно, могло быть, что можно объяснить моим болезненным состоянием. Я считал своим гражданским долгом, видя несправедливость и безобразия, творимые в Советской России, и видя, что это может привести к печальному концу, указать на все эти ошибки и недочеты. Я делал это совершенно бескорыстно… Мне тяжело принимать на себя кличку предатель, изменник; так меня называли белые, так меня называет теперь Советская Россия, между тем как я всегда боролся за нее и отстаивал только ее интересы.

Я уже не говорю о том, как я рос, в каких условиях проходили мои детские годы. Мундир с чужого плеча, обед с чужой кухни, и я рано стал понимать всю тяжесть и гнет бедности. Итак, вы видите, что я всю жизнь провел в желании помочь народу, облегчить его страдания, сам вышел из народа и отлично понимал его нужды и с первых дней революции и до сих пор не отхожу от народа. Не буду вдаваться в дальнейшие подробности, но все эпизоды моей жизни могли бы засвидетельствовать, что я всегда стоял за Советскую власть… Я прошу вас об испытании, дайте мне возможность остаться на позиции революционного борца и доказать, что я могу защищать Советскую власть. Дайте мне эту возможность, чтобы я мог защищать революцию в самые ее критические моменты. Окажите снисхождение к моему преступлению и вспомните о моем нравственном, душевном состоянии, в котором я находился в последнее время и о чем вам подтверждали свидетельские показания. Я закончил свое последнее слово. Вы видите, моя жизнь была крест, но если нужно его нести на Голгофу – я понесу, и хотите верьте, хотите нет, я крикну: “Да здравствует социальная революция! Да здравствует коммунизм!”»[601]

Объявленный после перерыва приговор Чрезвычайного трибунала был, однако, очень суров. Ф. К. Миронов и 10 человек из числа его ближайших соратников – командиров подразделений, а также ушедших с ним из Саранска коммунистов – были приговорены к расстрелу. Остальные обвиняемые были приговорены к различным срокам заключения.

В постановлении трибунала было также сказано, что вынесенный приговор окончательный, входит в силу немедленно и подлежит исполнению в 24 часа.

Приговор был выслушан спокойно. Только один Карнеев, по свидетельству Смилги, упал на скамью. Миронов попросил бумаги и чернил и разрешения провести последние сутки всем в одной камере. Все это было разрешено.

Через 12 дней, находясь уже в Москве в гостинице «Альгамбра», Миронов описал этот, как он думал тогда в Балашове, последний день своей жизни.

«После выслушанного приговора – в просьбе собраться нам в одну камеру, чтобы провести последние часы вместе, – отказано не было. Вот здесь-то, зная, что через несколько часов тебя расстреляют, через несколько часов тебя не будет, – крайне поучительно наблюдать таких же, как ты, смертников, сравнивать их состояние со своим. Здесь человек помимо своей воли сказывается весь. Попытки скрыть истинное состояние души бесполезны. Смерть, курносая смерть, смотрит тебе в глаза, леденит душу и сердце, парализует волю и ум. Она уже обняла тебя своими костлявыми руками, но не душит сразу, а медленно, медленно сжимает в своих холодных объятиях, наслаждаясь твоими душевными страданиями, выпытывает остатки борющейся воли. И все-таки, несмотря на холодное дыхание ее, несмотря на то что осталось жить несколько часов, некоторые из смертников и при такой обстановке умели гордо смотреть в ее глаза. Другие пытались это показать, напрягая остаток своих духовных сил, но никто не хотел показаться малодушным и не приходил в безнадежное отчаяние перед неизбежным роком. И себя, и нас всех старается, например, обмануть вдруг срывающийся с места наш товарищ, начинающий отделывать чечетку, дробно выстукивая каблуками по цементному полу камеры. А лицо его неподвижно, глаза тусклы, и страшно заглянуть в них живому человеку. Но его ненадолго хватает… На полу лежит смертник: он весь во власти ужаса. Сил нет у него бороться, и сил нет без глубокой, полной отчаяния жалости смотреть на него. В его глазах стоит один недоуменный вопрос: “За что же, за что…” Медленно, страшно тянутся минуты смертников, но и они сокращают путь к неизбежному. Приближается развязка, и смертники передают свои лучшие вещи в обмен товарищам, осужденным только к тюремному заключению…

Больше всего мы старались найти забвение в революционных и казачьих песнях. Словами из песни: “Ах ты, батюшка, славный Тихий Дон…” – мы прощались с теми, кого больше жизни мы все любили, из-за кого гибли… Но слышал ли нас наш родной Дон? Понял ли он нашу любовь, наше страдание за него?..

Песни сменялись новым упадком сил: постепенно в камере смертников затихал шум и сквозь наступившую тишину, казалось, слышалось постукивание костей курносой старухи, откуда-то снова выползавшей и всегда исчезавшей, лишь только кто-либо из нас проявлял признаки жизни… Упадок духа неимоверным усилием воли снова, хотя и медленно, опять поднимается, и опять оживает комната обреченных. То у одной стены, то у другой стоит кто-либо из смертников и что-то пишет… Это желание готовящегося к смерти выразить свои последние мысли в назидание живым. Как характерны эти надписи – последний голос человека, отходящего в юдоль, – “где нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания, но жизнь бесконечная”. Каждый выражает свою мысль соответственно со степенью своего умственного кругозора, политической зрелостью и самосознанием.

…Вот что перенесли мы, находясь в камере смертников. Это не тот страх смерти, когда в пылу сражения, среди треска пулеметов, свиста пуль и скрежета снарядов человек играет с опасностью, так как знает, что смерть его – дело случая. Он предполагает свою смерть. И смерть поэтому в бою не страшна: один момент и… все кончено. Но ужасно для человеческой души сознание близкой, неотвратимой смерти, когда нет надежды на случай, когда знаешь, что ничего в мире не сможет остановить приближающейся могилы, когда до страшного момента остается времени все меньше и меньше и наконец когда тебе говорят: “Яма для тебя готова”»[602].

* * *

Приговор над Мироновым и его соратниками не был, однако, приведен в исполнение. 7 октября, то