Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

есть в день окончания суда, И. Смилга получил телеграмму от Троцкого, в которой последний предлагал вынести Миронову «мягкий приговор», учитывая его поведение на процессе. Вероятно, под влиянием этой телеграммы Смилга сразу же после решения трибунала о расстреле Миронова и его ближайших соратников отправил в Москву в Политбюро ЦК РКП(б) телеграмму с просьбой об амнистировании Миронова и «мироновцев». В этот же день вечером Политбюро, рассмотрев телеграмму Смилги, приняло решение: Миронова и его соучастников не расстреливать, доставить их в Москву и предложить Смилге представить соображения о формах и условиях смягчения наказания[603].

8 октября И. Т. Смилга и весь состав Чрезвычайного трибунала обратился с телеграммой во ВЦИК с просьбой о помиловании осужденных.

Смилга писал позднее в своих воспоминаниях: «На второй день я и весь состав суда решили обратиться во ВЦИК с просьбой о помиловании. Надо было торопиться, так как надвигалось время приведения приговора в исполнение. Но прежде чем поднять этот вопрос, мы решили обратиться к приговоренным с требованием обязаться честным словом впредь честно служить Советской власти и революции. Свидание с Мироновым состоялось в канцелярии Балашовской тюрьмы, с остальными – в камере. За ночь Миронов сильно постарел. Когда я заявил ему, что буду ходатайствовать о помиловании, старик не выдержал и зарыдал. (Миронову в 1919 году было 47 лет, Смилге – 27 лет. – Р. М.) Старому солдату было легче проститься с жизнью, чем вернуться к ней. Когда мы подходили к камере остальных, то там прекратилось пение какой-то революционной песни. Мы вошли, кто-то из заключенных крикнул: “Встать. Смирно”. Люди повскакали с пола. Когда мы сообщили о цели нашего прихода, радостное возбуждение было велико. Возгласы “На Деникина!”, “Да здравствует Советская власть!” – заполнили камеру. Люди радовались возможности жить и бороться»[604].

Вечером 8 октября 1919 года состоялось заседание Президиума ВЦИК, на котором было принято решение о помиловании Миронова и его соратников.

Ответ ВЦИК пришел в Балашов 9 октября. В телеграмме ВЦИК говорилось:

«Ввиду ходатайства Чрезвычайного революционного трибунала, опирающегося на полное раскаяние подсудимых и сознание ими своей вины перед революцией и трудовым народом, Президиум ВЦИК постановил: Миронова и его соучастников, присужденных Чрезвычайным революционным трибуналом в Балашове к расстрелу по делу о восстании, – помиловать и приговор в исполнение не приводить»[605].

Это решение было объявлено осужденным 11 октября.

Узнав о своем и своих друзей помиловании, Ф. К. Миронов в этот же день написал заявление с просьбой принять его в члены Коммунистической партии, чтобы он мог отдать свою жизнь делу коммунистического строительства и укреплению Коммунистической партии в трудящихся массах, особенно среди казачества.

Отмена смертного приговора не означала еще отмены всякого наказания. Имеются свидетельства о том, что Ленин беседовал с некоторыми товарищами, вернувшимися из Балашова, расспрашивал их о Миронове. По-видимому, только в сентябре 1919 года Ленин прочел адресованное ему письмо Миронова от 31 июля 1919 года. По личному указанию В. И. Ленина Миронов и десять его соратников были привезены пока еще под конвоем в Москву. Для более подробного ознакомления с «делом Миронова» была создана комиссия во главе с Ф. Э. Дзержинским. Дзержинский несколько раз встречался и беседовал с Мироновым. Последний также встречался и беседовал с Е. Стасовой. Продолжал заниматься вопросом о судьбе Миронова и Смилга. Так, например, 16 или 17 октября Смилга сделал доклад на собрании коммунистов Саратова об уроках только что закончившегося судебного процесса.

«Товарищи, – сказал Смилга, – неделю назад в Балашове было закончено “дело Миронова”. Это дело носило особый характер. На скамье подсудимых не было ни одного белогвардейца, помещика, банкира. На скамье подсудимых сидели люди, которые входят в состав советской коалиции. Мы судили советский элемент. Бывший казачий полковник Миронов, перешедший на нашу сторону, командовал на Южном фронте одной из дивизий. 14 августа он поднял мятеж против Советской власти. Из города Саранска он двинулся со всеми казаками на фронт, отстранил комиссаров, не подчинился приказу Реввоенсовета Республики, сражался с красноармейцами и, наконец, с 400 казаками был пойман и направлен в Балашов для суда.

С военной точки зрения дело ясно: Миронов не исполнил боевого приказа, никаких смягчающих обстоятельств не было. Миронов и его соучастники оказались мятежниками. Ясно, что мы имели дело с изменой, и Чрезвычайный трибунал ни минуты не сомневался в том, что единственное наказание для них – смерть.

Но дело заключается в другом. В этом процессе, равного которому не было еще по своей глубине, возникает вопрос, что же толкнуло Миронова на такое преступление? Ведь Миронов не помещик, не белогвардеец… Миронов человек смелый, с большими боевыми заслугами, его соучастники имеют ордена Красного Знамени. В чем же дело?

Остановлюсь на его речи на суде, в которой он чистосердечно говорил о всех своих побуждениях. И я скажу, что он сделал это не из трусости, а из других соображений. Он разошелся с нашей партией прошлой весной по вопросу о нашей политике на Дону. Действия некоторых донских коммунистов были прямо преступны, и это удручающе подействовало на Миронова, он начал создавать свою собственную идеологию, Читая его воззвания, видишь, что здесь нет определенной программы, что это каракули, написанные политическим младенцем, но написанные отчетливо и твердо. Он поэтически пишет о Советской власти, но здесь встречаются выпады против коммунистов, против нашей продовольственной политики. Сидя в Саранске, он развивал свою идеологию советской середины. Он против Деникина, но хочет, чтобы РКП отказалась бы от пролетарской политики и сделала бы уступку среднему крестьянству. Он считает, что зеленоармейцы являются протестом крестьян против нашей крестьянской политики.

Он пишет письмо товарищу Ленину и указывает на те меры, которые, по его мнению, надо провести.

В это время он слышит о прорыве Мамонтова и думает, что наш фронт дрогнул, что Мамонтов разрезал нашу армию и она гибнет. Он винит в этом лжекоммунистов, митингует, накаляет казаков до крайности, ведет их против коммунистов. На суде пришлось разобраться во всем этом. Судить его только как военачальника не было возможности, ибо он является представителем среднего крестьянства. Нужно было представить этого искреннего вождя среднего крестьянства в его истинном положении. Безусловно, Миронов советски настроен, ему нравится товарищ Ленин, нравится захват земли у помещиков, но ему не нравятся коммунисты, хлебная монополия, он против лжекоммунистов. На вопрос суда – признает ли он себя виновным? – он отвечает: “Да, но прошу выслушать меня, ибо я раскаиваюсь!” Попытка встать между Деникиным и РКП оказалась невозможной – Миронов хотел быть русским Гарибальди, но оказался брошенным своими войсками на скамью подсудимых.

Я знаю, говорит он, что вы меня расстреляете. Я хотел бы очиститься от всего того, что ко мне прилипло. За неделю до суда прочел в “Правде” тезисы о политике на Дону и согласился с ними. Я хотел объединить массы, но оказался покинутым. И Деникин