Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Такие натуры сами по себе не внушают симпатии; деспот не может быть героем трагедии. Но Геракл не деспот: жертвуя всеми ради себя, он жертвует собой ради дела. В этом его оправдание. Свою жизнь он провел не в удовольствиях, а в неустанных тяжких подвигах для пользы ближних. Другие наслаждались плодами его трудов; для него же каждая исполненная задача была лишь предвестницею новой. И так изо дня в день, из года в год, всю жизнь:

     Без стона следовал повсюду

Я за звездой неласковой моей.

И теперь, после всего этого, такие муки. Подобно сыну, и он не сомневается, что его жена со злым умыслом прислала ему роковой плащ; узнав правду, он прощает ее, но прощает молча.

Последняя задача перед ним. Услышанное от сына не оставляет в нем сомнения в том, что его гибель неминуема; пусть же она наступит ярко и торжественно, достойно лучшего в мире богатыря. Он требует, чтобы его сожгли на костре там, на вершине Эты, на заповедном лугу его отца. Но это еще не всё.

Мы видели, что трагедия намеченного роком спасителя царства богов была уже забыта в эпоху Софокла: он понял своего героя как героя трагедии верности. С этой точки зрения и его любовь к Иоле получила другое значение. Когда-то она представлялась внушенной чарами врагов, желающих уничтожить спасителя еще до исполнения им великого подвига; теперь она стала делом Афродиты, отдавшей орлицу орлу ради дитяти его надежд, ради героя будущего. И если бы кто-либо мог усомниться в правильности этого толкования – последняя сцена трагедии должна переубедить его.

Действительно, эта сцена при всяком другом толковании непонятна – и тем более непонятна при том отсутствии всякого толкования, которым грешат наши комментарии.

Он требует от своего сына, чтобы тот взял Иолу за себя как свою законную жену. Что это? Сколок с восточных обычаев, разрешавших сыну наследовать гарем своего отца? Вряд ли что-либо в этой трагедии так чуждо нашему чувству, как эта последняя воля Геракла, за неисполнение которой он грозит сыну страшным проклятием[27].

Я же говорю: эта воля – последовательное проявление той самой силы, которая и раньше так неотвязно влекла его в объятия Иолы. Геракл – это особь, преходящее явление; но Гераклиды – это род, это вечность. Ему не суждено было самому слить свою кровь с кровью этой чудо-девы и дать ей то дитя, в котором бы, усугубленная, воскресла его сила; пусть же это сделает Гилл. Так или иначе, а нужно связать орлицу с родом Гераклидов – не через отца, так через сына.

С нами об этом толковать нечего; все равно не поймем. Но девушки-трахинянки прекрасно поняли волю страдальца, и старшая из них вызывает Иолу из терема, чтобы и она, рядом со своим женихом, последовала за печальными носилками на место последнего упокоения Геракла.

Не скрывайся, невеста, и ты в терему;

Ты младую, ужасную видела смерть,

Ты изведала столько страданий – душа

          И поныне болит.

     Но во всем была Зевсова воля!

Так создается тот полный надежды и искупления исход трагедии, который так любил Софокл. Среди мрака страданий и смерти мы видим новую зарю над главами детей, Гилла и Иолы, – зарю-предвестницу того солнца, которое взойдет над землею тогда, когда отца не станет.

IV

«Трахинянки», по мнению многих филологов, самая слабая трагедия Софокла среди сохранившихся. Эта оценка сама по себе ничего обидного не содержит: в ряду превосходных пьес обязательно одна должна быть наименее превосходной и, стало быть, что одно и то же, самой слабой. Если кто находит вкус в сравнительных количественных оценках – пусть ставит «Трахинянки» на последнее место; возражать не стану.

Нехорошо, однако, что сравнительная оценка нередко переходит в абсолютную и люди силятся доказать, что наша трагедия не только самая слабая из семи, но и просто слабая пьеса. Эта оценка имеет в своем основании отчасти неправильные выводы из несомненных фактов, отчасти же и недоразумения. Постараюсь выяснить дело.

Верно одно: в трагедии много места уделено рассказам, поэт далеко не в достаточной степени растворил сплошной эпический материал в диалоге. Воспоминания Деяниры о своей юности – ее рассказ об уходе Геракла – рассказ Лихаса о взятии Эхалии – рассказ о том же вестника – рассказ Деяниры о талисмане Несса – ее же рассказ о тревожном явлении с шерстью – рассказ Гилла о кенейском жертвоприношении – рассказ кормилицы о смерти Деяниры – рассказ Геракла о своих подвигах – всё это в своей совокупности занимает добрую половину трагедии и придает ей скорее эпический, чем драматический характер. Но таков весь Эсхил: и мы правильнее поступим, признав в этой массе нерастворенного эпического материала признаки архаичности трагедии, чем пользуясь ею для эстетической оценки.

В других мнимых изъянах виновато невнимательное чтение. Наша трагедия более чем другие рассчитана на оживленную игру – а эта игра составляла часть «дидаскалии», непосредственного обучения актеров поэтом, и нам не сохранена; восстановить ее можно только путем очень тщательного изучения частностей. Это я попытался сделать выше – прошу вспомнить сказанное о встрече Лихаса и Деяниры, об игре Деяниры с плащом и т. д. Конечно, без известной доли субъективизма тут не обойтись и ошибки в частностях неизбежны; но хуже этих частичных ошибок – ошибка в целом, не хотящая признать в драме драматического элемента и обрекающая ее этим на непонятность и в целом, и в частностях. И тут хотелось бы применить остроумное слово Иммермана: «Только те люди не заблуждаются, вся жизнь которых – сплошное сухое заблуждение».

От этого пострадали главным образом характеры. Правда, характер Деяниры сравнительно менее. Уж слишком обаятельна эта жена-голубица: так и представляешь себе ее с ее кроткой, грустной улыбкой, с ее большими, прекрасными глазами… Действительно таковой задумал ее Софокл: «А нежная дева о взоре прекрасном» – так поет про нее хор. И когда Геракл изливает свой несправедливый гнев на ее мнимое коварство, она представляется ему «с ее притворной кротостью во взоре». Да, перед ней критика почтительно умолкает, особенно с тех пор как Эрвин Роде назвал ее «самым величавым (höchste) женским образом, который когда-либо выступал на греческой сцене». И если тем не менее ученик Роде Вильгельм Шмидт в новейшем издании Кристовской истории греческой литературы