1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

вызова Чаадаева на дуэль. Дальний родственник и биограф автора Михаил Иванович Жихарев был безусловно прав, заключая, что лишь «просвещенное меньшинство» признало статью «высоко-замечательною» – но все равно «вконец ложною». Они хотя бы были готовы к спокойному научному опровержению, но большинство «обнаруживало распетушившееся, самое разъяренно-ненавидящее озлобление». В конце концов «безусловно сочувствующих и совершенно согласных не было ни единого человека». По свидетельству Герцена, лишь «человек десять громко и горячо рукоплескали автору».

Действительно, есть признаки того, что власть, ополчившись на Чаадаева за «Письмо», лишь следовала велению общества. Как выразился историк Михаил Лемке: «Итак, все ждали, а многие жаждали расправы с автором, с издателем, с цензором». Чаадаев сначала думал, что правительство не примет такие «сантименты». Как он говорил в письме в начале скандала: «По счастию, наше правительство всегда благоразумнее публики; стало быть, я в доброй надежде, что не шумливые крики сволочи укажут ему его поведение». Но надежда оказалась необоснованной. Дмитрий Николаевич Свербеев, знакомый Чаадаева, вспоминал, что бурное возмущение публики не могло не привлечь внимания правительства. Возможно, даже сама идея безумия автора родилась не наверху. 22 октября 1836 года начальник Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф дал московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну предписание, в котором заметил, что жители древней столицы

тотчас постигли, что подобная статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок, и потому, – как дошли сюда слухи, – не только не обратили своего негодования против г. Чеодаева [sic], но напротив изъявляют искреннее сожаление свое, о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подобных нелепостей.

Трудно сказать, правда ли московское общество о чем-то сожалело – скорее всего, власть подсказывала людям, что им следует думать. Но нужно заметить, что и сам Чаадаев написал в «Апологии», что «в сущности, правительство только исполнило свой долг» и его меры «далеко не превзошли ожиданий значительного круга лиц».

Конечно, у властей хватало поводов для недовольства. Особенно ужаснулся Уваров – по двум причинам. Во-первых, будучи министром народного просвещения, он отвечал за все публикации и цензуру в стране. Он признавался попечителю Московского учебного округа С. Г. Строганову:

Я чувствую себя глубоко униженным тем, что подобная статья могла быть напечатана при моем управлении, – и добавил в постскриптуме: – Если бы появилось в каком-нибудь журнале восхваление статьи, помещенной в № 15 Телескопа, мне не оставалось бы другого выхода, как надеть власяницу и принести публичное покаяние.

Императору Уваров признавался: «Я повергнут в отчаяние от того, что подобная статья могла быть напечатана во время моего управления». К тому же это был вопрос идеологической конкуренции. Во второй главе говорилось, что Уваров стал архитектором триады, стремясь внедрить принципы православия, самодержавия и народности в идеологию для продвижения страны в XIX век. Эта идеология предлагала свою версию истории, которая имела кое-что общее с чаадаевской, но приводила к совсем другим выводам. Если для Чаадаева исключительность России – это недостаток, отделяющий страну от европейской истории, для Уварова обладание уникальными чертами является достоинством, и их следует сохранить в противовес вредному влиянию Запада. Возможно, Уваров и внушил комиссии вывод, что самым важным во всем скандале стало «обнародование подобной статьи в то время, когда высшее правительство употребляет все старания к оживлению духа народного, к возвышению всего отечественного».

Также «Письмо» разоблачило чувствительность властей к зарубежному мнению: кое-кто поначалу решил, что автором подобного текста может быть только иностранец. В «Телескопе» «Письмо» вышло анонимно, и, хотя в сноске Надеждина упоминалось, что автор – «один из наших соотечественников», говорилось там, и что в подлиннике статьи «писаны на французском». Поэтому Вигель, который сперва принял автора за иностранца или как минимум иноверца, притворяющегося русским («чтобы удобнее нас поносить»), позднее написал: «к глубочайшему прискорбию узнал я, что сей изверг, неистощимый хулитель наш, родился в России от православных родителей». Таким образом, в России бытовало представление о том, что иностранцы настроены против России, а их пресса всегда публикует о ней критические статьи. Уваров произнес это вслух, когда предложил Николаю

напечатать опровержение, обращенное не к нашей стране, где возмущение не может не стать всеобщим, а скорее для заграницы, жаждущей всякого рода клеветнических выходок.

Император и все остальные решили, что лучше вообще ничего не говорить, – и опровержения не последовало. Но и это не помешало иностранным критикам воспользоваться случаем. Француз маркиз де Кюстин с удовольствием рассказывает об этом эпизоде, отмечая «милосердную бесстрастность» императора, назвавшего Чаадаева «сумасшедшим», а не преступником. «В России, – писал француз, – царское слово осуждения равноценно папскому отлучению в Средние века!»

Апология или извинение?

Как мы видели, после «Первого письма» Чаадаев обещал больше не публиковаться. Но не перестать писать. Возможно, он изменил обещание, данное полиции, с «ничего не писать» на «ничего не печатать». И еще до завершения кризиса снова взялся за перо и сочинил – опять же на французском – «Апологию сумасшедшего». Судя по всем признакам – в том числе по названию, – Чаадаев написал ее в начале 1837 года, когда еще находился под домашним арестом и врачебным наблюдением. Текст не окончен – вторая часть завершается сразу после слов о том, что ее темой будет география. Текст опубликован во Франции в 1862 году посмертно, но рукопись, как прежде «Письма», уже ходила среди читателей по рукам.

Как связаны между собой «Письмо» и «Апология»? По одной версии, взгляды Чаадаева с конца 1820‑х до 1837‑го значительно изменились, и «Апология» – это частичное отречение от предыдущей работы. В какой-то мере здесь не о чем спорить. За это время произошли знаменательные события, из которых самое важное – Июльская революция во Франции (1830), покончившая с верой Чаадаева в традиционную Европу, когда та пала перед растущей буржуазной волной (он постоянно находил все новые поводы для возмущения из‑за «вулканического извержения всей накопленной Францией грязи»); а также восстание в Царстве Польском (1830–1831), которое Чаадаев назвал «безумным предприятием», угрожающим целостности России в ее западных границах (а это для России «жизненный вопрос»). Чаадаев одобрял «антипольскую поэму» Пушкина 1831 года «Клеветникам России» и называл ее «особенно замечательной». Отчасти с подачи Пушкина он заинтересовался Петром I, и это повлияло на его мнение о прошлом отечества (он не ожидал «найти его ни таким гигантом, ни столь расположенным» к нему, то есть близким ему по взглядам). Если смотреть с этой стороны, то скандал, по выражению польского историка русской философии Анджея Валицкого, «подтолкнул Чаадаева переосмыслить свои взгляды на Россию, чтобы оправдаться перед властями и – в меньшей степени – перед общественным мнением». По другому толкованию, «Апология» – скорее, пояснение к «Письму», а значит, она и не должна содержать фундаментально новую интеллектуальную ориентацию. Есть те, для кого оба текста – разные части единого мировоззрения, основанного на Гегеле (а не Шеллинге); одна часть касается Европы, другая – России. Другие же различают во всех работах мистический элемент, касающийся особой религиозной миссии России, так что кажущаяся разница между Чаадаевым конца 1820‑х и Чаадаевым 1830‑х – «прежде всего внешняя». Так или иначе, прямая связь текстов объясняет, почему Чаадаев стремился опубликовать «Письма» в 1836 году (иначе зачем издавать текст, содержащий твои устаревшие взгляды?). В этом толковании второй текст – не извинение, а именно апология, то есть формальная защита своего мнения, а не признание своей неправоты.

Однозначно согласиться с той или иной стороной сложно из‑за самого Чаадаева. Когда разразилась буря, он отрицал свою ответственность за публикацию и винил Надеждина («журналист, очевидно, воспользовался неопытностью автора») или обстоятельства («издателю „Телескопа“ попался как-то в руки перевод одного моего письма»). Но попытка отмежеваться от своего сочинения