Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

Появились на Сенной павильоны, отдалённо напоминающие китнеровские корпуса. Воздвигся посередине… трудно сказать что – Столб Мира, что ли? Его всё равно не видно из-за новых павильонов. Так, торчит что-то. Дарёному французскому коню, конечно, в зубы не смотрят…[22]

Но старуха-нищенка по-прежнему тянет к вам руку, но цыганка зазывно предлагает рассказать всё, только денежку дай, но попробуйте протянуть кепку – вам никто не подаст. Подумают, что вы её продаете…

А теперь вернемся к бессмертным строчкам Некрасова. Насчёт крестьянки. Может быть, дело было так, как в стихах Геннадия Григорьева?

Это кто в лисью шубу одет,

вдруг возник средь фуражных припасов?

Ба! Да это же русский поэт —

Николай Алексеич Некрасов.

Он вальяжно идет по Сенной,

дегустируя сбитень и сласти.

И почтительно городовой

улыбается гению: – Здрасьте!

Вдруг толпа загудела кругом.

Раздались чьи-то крики и вопли.

Подавился ли кто пирогом,

или чьи-то украли оглобли.

Он толпу раздвигает плечом,

он в сердцах проклинает Сенную…

Вдруг застыл… Он узрел, как бичом

кто-то женщину бьёт молодую.

Содроганий души не тая,

русский гений подумал невольно:

– Вот несчастная муза моя!

Муза, муза… О, как тебе больно!

Бич над телом крестьянки свистал,

не стонала под ним молодица.

А Некрасов в сторонке стоял.

Размышлял: – Может быть, заступиться?

Отобрать и сломать этот кнут,

разъяснить, что насилие скверно?

Но подумал: а вдруг не поймут,

истолкуют превратно, неверно?

Уходил он с понурой спиной

на Литейный проспект, за Фонтанку.

Он остаться не смог на Сенной,

где кнутом истязали крестьянку.

На Сенной били бабу кнутом…

Но Некрасов бы не был поэтом,

если бы не придумал потом

гениальные строчки об этом…[23]

В книге Сергея Носова и Геннадия Григорьева рассказывается, как на Сенной бомж нашёл и продал авторам мемориальную доску, украденную с вокзала в Новой Деревне. Доска была установлена в 1955 г. по проекту скульптора Г. Д. Гликмана и напоминала о том, что неподалеку произошла дуэль Пушкина и Дантеса. Авторы книги эту доску выкупили у бомжа за ящик портвейна и передали в Музей городской скульптуры. История фантастическая, но в книге приведен подлинный Акт передачи доски в Музей…

* * *

Кажется, Сенная ещё может удивить нас. Если мы способны удивляться, конечно…

Подземный переход

Из книги И. Г. Прыжова «История кабаков в России в связи с историей русского народа» (Казань, 1914)

«Всякое мирское дело непременно начиналось пиром или попойкой, и поэтому в социальной жизни народа напитки имели громадное культурное значение».

Из книги Ф. Е. Термитина «Голос народа. Результаты анкеты об отношении населения к прекращению продажи крепких напитков» (Пенза, 1915)

«…Деревенская пьяная компания трезвого в своем обществе не любит, относится к нему с недоверием, как к хитрому, который может использовать своё трезвое состояние себе на выгоду, а пьяным во вред… Отпустить гостей трезвыми со свадьбы или праздника считается пороком для крестьянина; чтобы купить достаточно вина на свадьбу, сводится последняя корова со двора… Если, например, свадьба бедна, то гости, расположенные к хозяину, притворяются пьяными, ходят с песнями по деревне, симулируя пьяную походку…»

Итак, социальная жизнь народа шла своим чередом, как вдруг «волею судеб совершился величайший акт 16 июля, сразу отрезвивший население необъятной России».

Мобилизация 1914 года повлекла за собой введение в России «сухого закона». Пензенские журналисты провели своего рода социологическое исследование о том, как население переносило трезвый образ жизни.

Вопрос: Как переносите воздержание?

Ответы:

«Легко, но чувствую какой-то недостаток в организме».

«Незатруднительно, но при встрече с другом придём в чайную, тужим, как будто схоронили отца или мать».

«По слабости здоровья не могу выдержать, переношу страдание и без вина мало кушаю».

«Вначале ждал даже кончины мира – никак не думал понять, что мир может быть и без водки».

«Повинуясь правилам закона, очень скоро привык к трезвости».

Вопрос: Что изменилось в жизни после введения «сухого закона»?

Ответы:

«Аппетит ухудшился, а хозяйство я здорово вёл и когда пил».

«Купил корову, а то всё было пропито: лошадь, корова, мелкий скот».

«Так что стал совсем другим человеком, исчезли дерзкие поступки с прочими членами семьи и домашними животными».

«Стал вполне почти человеком».

* * *

«Громадное культурное значение» в жизни народа играли и заменители водки. Нет, мы тоже не лыком шиты: коктейль «Александр III», скажем (одеколоны «Саша» и «Тройка» в равной пропорции), но до фантазии предков нам далеко. Итак, что пили, когда запретили водку:

«Медовый квас, денатурированный спирт, квас обычный, брага хмельная, вино виноградное, винный спирт, пиво, киндер-бальзам, политура, лак, сивушное масло, перцовый настой, редечный сок…».

Подозреваю, что список не полон. Ну, и ещё немного статистики из той же анкеты:

Водка нужна:

– на торжества – 28 %,

– для торговых сделок – 18 %,

– по болезни – 45 %,

– по привычке – 9 %.

Боюсь, что «по болезни» означает ту самую болезнь, причиной которой, собственно, и является водка. Иначе откуда бы такой процент «больных»?

Века прошли с тех пор, как жаловался Кирилл Белозерский: «Господине, крестьяне ся пропивают, а люди гибнут». Но по-прежнему в социальной жизни народа напитки имеют «громадное культурное значение». И в анкете 1914 года, как и в наши дни, так редки ответы: «свободно живу без вина», «даже и думать о ней забыл», «хоть бы её (водки) и вовсе не было».

Да, трудно стать «вполне почти человеком».

«Нет ничего лучше Невского проспекта…»

Невский <…> от Адмиралтейской площади до Александро-Невского монастыря, одна из прекраснейших улиц в целом свете и главная артерия столицы; средоточие её роскоши и великолепия.

Вл. Михневич. Петербург весь на ладони

Ах, Невский, великолепный Невский, кто тебя выдумал? Впрочем, Невский, в отличие от самого города Санкт-Петербурга, выдумывать не пришлось. Он образовался естественно в 1710-х годах как необходимая дорога, связывавшая Адмиралтейство с древним новгородским трактом, шедшим примерно по трассе Лиговки. А там, где Невский как бы «переламывается», становится уже (вторую часть Невского многие до сих пор называет Старо-Невским), появляется совсем другая дорога, соединявшая Александро-Невский монастырь с тем же новгородским трактом. Так что повествование о нерадивых монахах, которые вели дорогу от