Дело № 36/3. Пошлые розы - Милана Шторм

Мэри

Она просыпается на рассвете. Когда она только начинала слепнуть, она заставляла себя подниматься на рассвете, чтобы посмотреть на солнце, заливающее желтую степь и черную громаду Крематория.

Теперь этого не нужно. Но Мэри привыкла.

Спустив ноги на пол, она чувствует пальцами холодные доски, и ее пронизывает стрела тревоги. Сегодня ночью, когда Джек ушел, она пыталась рисовать. Получилось?

Обычно она помнит образы, что являются ей в момент рисования. Но не сегодня. Она не помнит ни видений, ни снов. Пустота. А что если холст так и остался чистым?

Нашарив рукой халат, Мэри накидывает его на плечи и, шлепая босыми ногами по полу, идет к полотну.

Надо быть сильной. Смелой. Решительной. От этой правды ей больше не спрятаться, и несколько минут ничего не изменят.

Мэри протягивает руку, чувствуя, как пальцы крупно дрожат. Ей все-таки страшно. Страшно оказаться абсолютно бесполезной. Пусть Капитан и был искренен, когда говорил о том, что она никогда не будет обузой, ему придется избавиться от ставшей бесполезной Тени.

Придется найти кого-то другого. Возможно, человека. Наверняка он заменит ее именно человеком. И Томас останется последней Тварью в его команде.

Интересно, а какого цвета ее собственный страх? Жаль, что она не может увидеть саму себя.

Воспоминание о том, что вчера Джек назвал ее красивой, греет душу, и Мэри прижимает пальцы к холсту. Ведет по нему, ощущая бугорки краски.

…интересно, а какого цвета ее счастье?

Она все-таки это сделала. Она все еще может рисовать. Жаль только, что она не знает, что изображено на ее собственном рисунке.

Но это не важно.

Важно то, что она – совершенно точно остается.

Она счастлива.

Ей кажется, будто она кожей чувствует тепло. Отвернувшись от полотна, Мэри подходит к окну, пытаясь понять, не показалось ли ей.

Не показалось.

Над Рурком взошло солнце. Осеннее, ласковое. Оно согревает щеки счастливой Мэри.

Жаль, что Джек ушел. Пожалуй, сейчас она еще более красива. Ведь именно счастье делает нас особенно прекрасными. Потому что в моменты счастья мы такими кажемся сами себе.

Это ведь очень важно – верить в себя.

Несколько раз вдохнув полной грудью, Мэри отворачивается от окна и начинает готовить кофе. Она точно знает, что скоро к ней придет кто-нибудь из Теней. Ведь кто-то же должен рассказать ей, что именно она нарисовала!

Слепая художница… звучит странно и невероятно, но только для людей. Теперь Мэри может рисовать и для себя. Чтобы зарабатывать на жизнь.

Конечно, продавать картины она не сможет, придется просить Томаса. К сожалению, больше никто не сможет ей помочь. Капитан, Кира и Джек работают в полиции, они не смогут сидеть за прилавком… представив, какое бы было лицо у Капитана, предложи она ему такое, Мэри усмехается.

Впрочем, даже если она на такое решится, лица увидеть не получится.

Только эмоции.

Позавтракав, Мэри одевается. Медленно, разглаживая каждую нащупанную складку. Расчесывает волосы, наслаждаясь каждым движением гребня. Надо подстричься.

Может, придет Кира и поможет ей? Разгуливать по Рурку с разноцветными прядями, выдающими в ней рисующую, опасно.

Ведь официально в Рурке нет Тварей.

Но приходит Томас.

Мэри чувствует его задолго до того момента, как он подходит к двери в ее жилище. От него пахнет смущением, неловкостью и вишневым табаком. Эту ночь он провел с Марлой, не иначе.

Он останавливается у ее двери и долго мнется, будто не решаясь постучать. Он будто бы готовится к непростому разговору. Похожие чувства испытывала Шарли перед тем, как сообщить, что ее братья и сестры из культа Смерти отреклись от нее.

Радость слезает с Мэри рваными лоскутами, и остается только неясная тревога и ожидание чего-то плохого. Неужели Капитан все-таки передумал?

Нет, он не из тех, кто будет бросаться словами. Он был искренен, Мэри это чувствовала.

Что же тогда произошло?

Так и не дождавшись стука в дверь, Мэри открывает ее и, забыв про приветствие, выпаливает:

– Что случилось?

Томас тихонько сглатывает, а потом проходит мимо нее в комнату.

И его чувства меняются.

Они больше не похожи на неловкость или смущение. Это – ужас. Панический первобытный ужас.

– Томас… что происходит?

Шакал молчит, а его страх заполняет ноздри, превращается в липкую смолу и цепляется к Мэри.

Теперь ей тоже страшно, хотя она и не понимает, почему.

А потом понимает.

Томас смотрит на рисунок. Кажется, она опять нарисовала нечто жуткое…

На нее накатывает странная апатия. Бояться смысла нет. Прошлые два рисунка тоже были ужасными, но они помогли. Помогли избежать страшного.

Мэри подходит к Томасу и берет его за руку. Шакал судорожно сжимает ее ладонь, цепляясь за нее, будто утопающий за соломинку.

– Расскажи мне, – просит она. – Расскажи, что я нарисовала. Это всего лишь символы, Томас.

Он громко сглатывает, а потом резко выдыхает. Ужас, обволакивающий его душу, никуда не уходит. Просто становится глуше.

– Раньше ты рисовала лучше, – говорит он.

Он не хочет ее обидеть, он говорит правду. Раньше ее образы не были окутаны кровавой дымкой. Она рисовала места, где нужно оказаться, чтобы узнать истину. Рисовала людей, которые могли оказаться полезными.

А теперь она изображает символы. Символы, которые еще нужно разгадать.

– Что на рисунке? Опиши его, – снова просит она.

Томас перестает сжимать ее руку и отстраняется. Подходит к окну, и Мэри чувствует, как ему становится легче, когда солнце касается его кожи.

Липкий ужас немного отступает, превращаясь в глухую тревогу.

– Ты нарисовала сцену. Возможно, это Опера. Я никогда не был в Опере, понимаешь?

Мэри тоже никогда не посещала Оперу. Впрочем, в особняке лорда Эшера она тоже никогда не бывала, но это не помешало ей изобразить его убранство, когда они искали убийцу съеденного крысами Йеша Горса.

– Что еще?

Томас опять вздыхает.

– На сцене Ника. Она в той же одежде, что и тогда… когда мы ее увидели впервые. Она стоит ровно в центре, а в руках у нее охапка роз. Красных.

Мэри хмурится. Пока что в словах Томаса нет ничего плохого. Девчонка – бывшая оперная дива. Без сомнения, она не раз стояла на сцене, сжимая в руках цветы.

– Продолжай, – просит рисующая.

– Стебли роз – это змеиные тела. Гадюки.

Джек рассказал про убийство распорядителя боев без правил. Опекуна Ники, носившего такое же имя, как и у нее. Его убила гадюка.

Пока что символы были вполне читаемы. И понятны.

– Что еще? Тебя же не змеи испугали, правда?

– Сцена залита кровью.

– И все?

– Нет. На краю сцены лежит тело. А за спиной у Ники