Дело № 36/3. Пошлые розы - Милана Шторм

Капитан кивнул, не сводя с нее глаз.

– Мы гнием изнутри, посыпая себя наркотиками, жеманно поджимаем губы, а ночью идем в подпольный бордель, чтобы дать волю самым опасным фантазиям.

– Но не вы, – прервал ее Капитан. – Вы нашли что-то другое.

Элен хмыкнула.

– Мой муж уже два месяца не выходит из дома из-за подагры. Он сдал. Сильно сдал. Он скоро умрет. И я не буду плакать на его похоронах.

– Мы говорим не о вашем муже, а о вас.

– Я выхожу из дома вечером и иду на улицу Желтых Магнолий. Там есть небольшой кабак. Он называется «Красная Метель». Я пою там по ночам. И никто не знает, что я – это я. Потому что нюхать «черный порошок» или спиваться тайком – это нормально. Но петь для простолюдинов – это стыдно. Это порицается. Но я не хочу быть частью этой гнили.

– Понимаю… я сохраню ваш секрет, – от всего сердца пообещал Капитан. – Спасибо вам большое за разговор.

Он взял ее руку и легонько коснулся губами тыльной стороны ладони. Ее духи пахли свежестью и мятой.

– Приходите послушать, как я пою, – предложила леди Скарой. – Жаль, что я даже самым близким людям не могу такого предложить. Только вам, лорд Фрост.

– Еще раз примите мою благодарность, леди Скарой.

– Элли. Называйте меня Элли.

– Денвер, – кивнул в ответ Капитан. – Я обязательно приду.

Развернувшись, он пошел к выходу из особняка, где его ждала Кира.

У него не было никакого желания провожать Нинель Эйзенберт в последний путь.

Мэри

Закат горит над Рурком буйным пожаром. Мэри не видит его, но чувствует, что это так. Она стоит у окна и пытается представить, что происходит снаружи. Там, за Смолью, где горизонт закрывает черная громада Крематория.

Пепел развеивают на закате. Значит, тела леди Эйзенберт и Ника уже превратились в серую пыль. Это значит, что печи сыты. До завтра.

Завтра будут новые смерти, новые тела, новые похороны.

Там, возле Крематория, сейчас Капитан и Кира. Марла и Джек. И золотая птица Ника.

Только Мэри и Томас оказались не у дел.

Честно говоря, она думала, что Шакал придет сегодня к ней. Но его нет. Это значит, что ей придется добираться до его жилища самой.

Это ничего не значит: мало ли какие у вора дела, но Мэри чувствует обиду. Она выполнила свою часть, нарисовала картину. Значит ли это, что до конца расследования она больше не нужна?

Мэри трясет головой, отгоняя эти мысли. Неправильные. Продиктованные мнительностью и ущербностью тела. Но ведь она продолжает видеть. Пусть и не глазами.

Закат догорает. Солнце прощается с Рурком до завтра. Мэри чувствует, когда последний луч умирает, и город погружается в сумерки.

Отвернувшись от окна, она надевает теплый плащ, берет трость и идет к выходу.

Она уже доказала себе и другим, что способна рисовать мыслью. Пожалуй, стоит доказать еще и то, что она вполне способна справиться со всем сама.

Она выходит на улицу, вдыхает полной грудью и медленно, нащупывая каждый камешек мостовой, идет к Красному мосту.

Еще не так давно она была послушницей культа Смерти, и ее до сих пор влечет к ней. Ее все еще тянет к Крематорию, пусть она больше и не может видеть огонь печей, в которых плавятся кости.

Она и не будет заходить внутрь. Она хочет вдохнуть запах прелой степи, окружающей Крематорий и кладбище. Вспомнить, каково было раньше.

Может, это избавит от преследующего ее чувства неполноценности и неправильности происходящего?

Дело не в том, что от нее отвернулись. Нет, ее друзья остались с ней. Даже Капитан. Все дело в ней. Она просто еще не до конца привыкла быть слепой.

Или же ей просто одиноко.

Несмотря на то, что день был солнечным, трава хрустит под ногами. Немного зябко от того, что под плащом надето совсем легкое платье.

Возле Крематория уже никого нет. Она и не хотела никого встретить здесь.

Или хотела?

Может, ей все-таки стоит хоть кому-то рассказать о своих проблемах? Она делает вид, что все хорошо, но ведь это неправда. Вдруг она виновата в своем чувстве одиночества сама?

Она морщится, когда в голову приходит мысль о том, что она – жуткая эгоистка. Сегодня, впервые с момента, как она ослепла, к ней никто не пришел. Все были заняты делами расследования. Кроме Томаса. Но ведь он тоже должен иметь свою жизнь.

Если кто-то будет жертвовать своими планами ради нее, легче не станет.

Тем более, она скоро будет вместе с ними. Дойдет сама. Ведь она внушает им и себе, что все хорошо.

Может, она делает это зря? С кем ей поделиться тем, что происходит у нее в голове?

Мэри обходит Крематорий вокруг, а потом идет по кладбищу. Медленно, чтобы не наткнуться на могильные камни. Она хочет ступить на чистую землю. Туда, куда не долетает прах.

Ей чудятся мягкие шаги за спиной. Она слышит их по-настоящему? Или это просто разум играет с ней?

Остановившись, Мэри прислушивается. Но не ушами, нет. Она пытается почувствовать запах чужих эмоций. И она чувствует.

Она действительно здесь не одна.

Запах тела смешивается с эмоциями, и поэтому Мэри сначала думает, что за ее спиной стоит Кира.

Но Кира никогда не пахла похотью. И уж тем более – Тварью.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Мэри.

Марла, стоящая за ее спиной, хмыкает.

– Надо же… все-таки учуяла. Даром, что слепая.

– Ты не ответила на мой вопрос, – резко отвечает Мэри, поворачиваясь к кошке. – Зачем ты шла за мной?

– Хотела поговорить… мы тебя заметили еще в Обители, когда с похорон шли. Роквелл хотел за тобой отправиться, но я попросила дать мне возможность с тобой объясниться.

Здесь мог бы быть Джек. Мэри чувствует, что ее обида превращается в гнев.

– Почему сразу не окликнула? Зачем шла столько времени?

В эмоциях Марлы появляется недоумение.

– Я подумала, ты хочешь прогуляться. Одна.

– Так зачем шла, если думала?

– Хотела поговорить.

Разговор идет по кругу, и Мэри чувствует стыд за себя и свои слова. Не надо было ей так срываться. Марла не сделала ей ничего плохого.

– О чем?

Кошка вздыхает. А потом приближается к Мэри и берет ее под руку.

– Там вроде сбор у шакаленка. Нам в другую сторону. Пойдем, а то опоздаем.

Мэри дает Марле вести ее за собой.

Они подходят к мосту, и Мэри чувствует запах