Дело № 36/3. Пошлые розы - Милана Шторм

– Розы… это так банально и пошло, да? – в голосе Марлы слышится усмешка. – Зачем украшать перила моста розами?

Мэри вздрагивает. Ей кажется, что в бессмысленном замечании Марлы скрывается нечто важное. Розы… она ведь нарисовала розы с телами гадюк вместо стеблей.

Стебли роз покрыты шипами. А у гадюк есть зубы. Ядовитые зубы.

Или символ в чем-то ином?

– Ты хотела поговорить, – бормочет она.

– Хотела. Я думаю, что ты не должна чувствовать себя не на своем месте. В ваших играх опасно, и Фрост понимает, что слепой не место там, где нелегко даже зрячим, вот и все.

– Игры? Ты считаешь, что мы играем?

Марла хмыкает.

– А как это еще назвать? Если думать, что все всерьез, можно сойти с ума. Именно неправдоподобность обеспечивает вам относительный покой.

– О чем ты? – Мэри начинает злиться. Ей кажется, что кошка нарочно провоцирует в ней эти эмоции.

– Капитан центрального участка. Два детектива с интересной репутацией. Слепая художница. Вор. А теперь еще и проститутка. Кто подумает, что такая компания может существовать? Кто может подумать, что такая команда делает этот город чище?

Мэри чувствует, что гнев утихает. Она не знает, что ответить.

– С вами интересно. Это я еще вчера поняла. Вы доверяете друг другу. И при этом у каждого из вас есть тайны. Иногда – от самих себя.

– О чем ты? – Мэри не хочет слушать слова кошки.

– Хотя бы о Фросте. Жестокий, справедливый, твердый, как скала. Но у него есть слабость. И эту слабость зовут Кира.

– Откуда… он не влюблен в нее, если ты об этом, – торопливо отвечает Мэри.

– Я не говорила о влюбленности. Он любит ее до самозабвения. И при этом они лишь притворяются любовниками.

– Откуда ты это знаешь? Даже мне понадобилось много времени, чтобы это понять, а ты не чувствуешь эмоций, так, как я.

– Я вчера была в Глуби. Общалась с местными девочками. Фрост там частый гость. Он хорошо платит за их услуги. Вот только выбирает всегда одних и тех же. Тех, кто похож на Киру Нордив.

– Какое тебе дело до этого?

– Никакого, по сути. Но узнать это было интересно. И у меня возник вопрос: а что если каждый из вас что-то скрывает? Например, Роквелл…

– Я не хочу говорить о Джеке, – резко обрывает кошку Мэри. – И не понимаю, к чему ты завела этот разговор про тайны.

Марла молчит. Они идут по пустым улицам Обители и, судя по запаху, приближаются к Горшечному Кварталу.

– К слову пришлось, – наконец, отвечает она. – На самом деле, я хотела, чтобы ты поняла: я тебя не заменю. Ваша игра мне интересна. Я хочу быть ее частью. И при этом я не желаю, чтобы кто-то играл против меня.

– «Кто-то» – это я?

– Да.

– Я свыкнусь.

– Не нужно привыкать к тому, чего нет. Тебя не заменили. Пойми это.

Мэри внезапно становится любопытно.

– Тебе это важно? Я не собираюсь строить против тебя козни, чтобы исключить из команды. А все остальное…

– В этой игре очень важно доверять друг другу, – серьезно говорит Марла. – И ты единственная, кто пока не готов доверять мне. Я хочу это изменить.

Мэри позволяет улыбке коснуться своих губ.

– Не надо ничего менять. Ты права. У каждого есть свои секреты. Мы не всегда откровенны друг с другом. Но доверие – это нечто другое. Я буду тебе доверять. Обещаю.

– Вот и договорились, – удовлетворенно мурлыкает кошка.

И Мэри чувствует, как обида растворяется в чувстве благодарности.

Пожалуй, в одиночестве она бы добиралась до жилища Томаса очень долго.

С другой стороны – идти в компании Джека было бы намного приятнее…

Томас

У вора нет расписания. Он работает, когда хочет. Или тогда, когда кончаются деньги.

Томас полдня толкается среди зажиточных горожан Рурка, радостно высыпавших на улицу в солнечный день. Он всегда работает очень аккуратно, предпочитая упустить лакомый кусок, чем рисковать свободой, а то и жизнью.

Возможно, Капитан и сможет его прикрыть.

Возможно, даже захочет.

Но в его доме живет золотая птица, а позавчера он взял в команду кошку. Однажды его терпимость к Тварям достигнет предела, и Томас не хочет рисковать.

Или просто не хочет доставлять проблем Кире и Джеку.

Не хочет давать повода Марле разочароваться в нем.

Не хочет, чтобы Мэри за него волновалась.

В итоге он имеет два срезанных кошелька и позолоченный браслет. Негусто, но на неделю должно хватить. Который раз он думает, что воровать – не его призвание.

Он боится рисковать. Не умеет.

Все шакалы трусоваты, но при этом совершенно не умеют жить по закону.

Томас возвращается домой, кладет свою добычу в стол и замирает. Страшный рисунок Мэри, закрепленный на крюках, гипнотизирует его. Манит.

Ему страшно на него смотреть. Он не может оторвать от него взгляда.

А еще – и этого не может быть! – рисунок изменился. Стал темнее.

И страшнее. Теперь за спиной Ники, сжимающей в руках букет из змей-роз, стоит темный силуэт. Трудно понять, кто это.

Трудно понять, как такое может быть. Вряд ли Мэри тайком приходила сюда и дополнила рисунок.

А это значит, он изменился сам.

Томасу становится страшно. Не в силах совладать с собой, он подходит к картине и зачарованно проводит пальцами по холсту. Обводит указательным силуэт висящей на цепях Киры. Ведет безымянным по фигуре Джека.

Смотрит в мертвые глаза Нинель Эйзенберт.

Он как будто там, в зрительном зале. Он как будто действительно попал в Оперу.

Он слышит бархатное, завораживающее пение золотой птицы. Она поет о том, что попала в царство льда и снега, о том, как ей холодно и одиноко быть там, где она оказалась.

Она поет о том, как раньше в ее жизни были только веселье и теплое счастье. Она поет о том, как холод сковал ее радость зимней тоской.

Томас внезапно вспоминает, что Кира когда-то рассказывала ему об оперной постановке под названием 'Девушка и Холод".

Только вот он никогда не был в Опере, а пение Ники слышал только на вечере у лорда Эшера.

Наваждение исчезает, и Томас резко одергивает руку от холста. Делает шаг назад.

Вокруг темно. Сколько же он простоял, пялясь в картину? Или…

Или сколько он провел внутри нее?

Закат уже миновал, а ведь он пришел домой после обеда… он собирался зайти к Мэри, чтобы привести ее сюда ко времени сбора.

А время почти пришло.

Страх завладевает им до кончиков пальцев. Страшно от того, что он не в состоянии