Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

Подходим к деревянной звоннице сельской церковной башни, рассматриваем тонкий узор медного колокола, и тут внизу появляется мужчина на телеге с лошадью. На колоколе ясно читается дата «84», однако никак не удается понять, то ли это 1884, то ли 1784. Через засиженное мухами стекло изучаем выкрашенную в зеленый цвет телегу с красными колесами, которая сменит лодку Адриана на следующий отрезок нашего путешествия. Богдан выглядит широкоплечим краснолицым малым в клетчатой куртке и черной вязаной шапке. Он ведет ожесточенный спор по поводу поездки на пару часов в лес и обратно, но противоречить ему не хочется, так как Богдана оторвали от его семьи. Его лошадь по кличке Марсель тоже находится в настроении животного, несколько минут назад рассчитывавшего на заслуженный отдых. Взбираемся с Богданом на деревянную скамейку и отправляемся по пропитанным водой и разъезженным колеям из деревни. Над головами нависают гнезда аистов, а на горизонте виднеется лес, больше темно-коричневый, чем черный, на фоне просторов коротко скошенной желтой травы. Орланы-белохвосты и серые вороны гнездятся на высоких деревьях, и под ними растут редкие цветы и лишайники. Доносится крепкий запах лошадиного и коровьего навоза, а сопровождает путников крик петухов и лай собак из деревни.

Въезжаем в лес, и сразу же слышатся совсем другие звуки. Копыта лошади и колеса телеги шуршат по опавшей листве, потом беззвучно вязнут в толстом слое песка и производят громкий всплеск на глубокой воде, когда лошадь пытается найти колею в грязи. Постоянно кричит какая-то птица. Богдан не может назвать эту птицу по-румынски или по-украински, зато безупречно повторяет ее посвист. Коленопреклоненный дуб, ради которого затеяно наше путешествие, величественно поднимается на краю полянки. Две громадные ветви опираются своими коленями (или локтями) о траву, а потом поднимаются с земли как раз напротив его ствола. Перед нами первое крупное дерево за все нынешнее путешествие, и его толщина напоминает маяк в городе Сулина. Название «Коленопреклоненный дуб» прекрасно бы выглядело на вывеске какого-нибудь трактира в Англии. Прошлым вечером в Кришане Михай Териклеану поведал притчу о происхождении имени данного дуба. Во времена османского владычества, если верить легенде, на свадьбу к молодому пастуху грубо ворвались турецкие солдаты, въехавшие на лошадях в самый разгар праздника, схватили невесту и ускакали прочь. Возмущенные парни деревни во главе с пришедшим в ярость женихом пустились в погоню и, лучше турок зная местность, обогнали их. Они выручили девушку и перебили ее похитителей. Этот дуб вырос как раз на том месте и услужливо преклонил колени на могиле лихих турок – чтобы удерживать их под землей, объяснил учитель, «и не давать им вылезти снова наружу, а то ведь они могут принести нам новые беды!». С тех пор этот дуб считается местной достопримечательностью. Богдан приходил сюда отмечать свой восемнадцатый день рождения и провел ночь под его ветвями «с пивом в изобилии и девочками тоже». В 1989 году рядом с дубом вырыли колодец. «Люди добрые, – читаем на дощечке с воззванием, – мы узнали, что около Коленопреклоненного дуба в этом далеком лесу отсутствует источник воды. Поэтому было принято решение вырыть данный колодец». На дощечке указаны четыре имени: Пауль Стама, Ион Фотеску, Илие Фотеску и Марин Султан – «поклонники животных, людей и природы».

На обратном пути конь Марсель часто останавливался, чтобы утолить жажду. «На самом деле пить ему не хочется, просто он устал и притворяется, будто пьет и тем самым оправдывает свои остановки», – смеется Богдан. Он затягивает грустную песню, мелодия которой колышется вверх и вниз, повторяя наш путь из леса, и в ней говорится о нищей девушке, сопротивляющейся домогательствам со стороны богача. «Разве ты не хочешь разбогатеть, как я?» – звучит припев. В конце концов она сдается и выходит за богача замуж. «И она была совсем несчастной?» – спрашиваем певца. Конечно же нет, поет Богдан, после свадьбы они зажили счастливыми людьми.

В деревне пожилая чета приглашает нас на свой двор поговорить о старине. Мы сидим у них на увитом виноградом крыльце, старики отобрали и выпотрошили целую корзину свежевыловленного карпа, предназначенного их внуку Александру, который должен на него прожить неделю в Тулче, где он учится в университете. Дед переехал из Одессы, расположенной на изгибе побережья Черного моря, еще дальше. Когда он сюда прибыл, здесь едва насчитывалось с десяток домов. Всю свою жизнь, за исключением двух лет военной службы в Трансильвании, где он научился читать, писать и разговаривать по-румынски, дед провел здесь. Дома они всегда говорят по-украински. Пойти в школу у него не нашлось времени; все свое детство он присматривал за овцами, которых у его отца было несколько сотен голов. В те дни в их деревне функционировали три мельницы: для помола кукурузы, пшеницы и овса, а во всех лавках можно было купить сахар, уксус и рис. Он помнит приход к ним русских солдат в конце прошлой войны. «Сначала мы им очень образовались, мы обнимали их, как братьев, по которым очень соскучились, мы говорили практически на одном языке. Они пришли к нам домой, потому что кто-то рассказал им, будто мы богачи – так как моему отцу принадлежали овцы. Но когда они увидели, что он спит на жесткой земле, подстелив соломенный тюфяк, они рассмеялись и оставили нас в покое. «У нас в России таких, как он, богачей – тысячи!» – сказали русские. Он к тому же с горечью вспоминает национализацию имущества в конце 1940-х годов и как крестьяне тщетно просили оставить им землю. В детстве он любил отводить овец к Коленопреклоненному дубу. «Овцам нравилось чесать свои спины под одним из его колен, но второе в те дни находилось слишком высоко для этого – только мой осел был повыше их и мог себе позволить такое удовольствие!»

Красное домашнее вино кажется весьма крепким, и Александр слишком часто подливает его гостю в стакан. «Виноград не совсем созрел, поэтому мы добавили немного сахара…» После таких слов пьем вино с большей осторожностью. «При советской власти жить было лучше, – говорит он. – Все держали скотину и ходили на работу. Тогда у нас в деревне насчитывалось три тысячи голов овец, а теперь осталось меньше пятидесяти голов. И детей при Советах народ заводил больше – от пяти до десяти душ на семью». Он с женой проводит быстрый подсчет того, сколько детей сегодня приходится на десять домов, стоящих между их собственной хатой и храмом. Получается, всего лишь три ребенка.

«А сейчас