Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

звезда

Владимира-князя – уже никогда

Не вытащит меч он из ножен.

Услышал Сырчан, и верблюдов и скот

Повёл он к днепровским порогам,

К курганам князей половецких, и вот

Пустая равнина глазам предстаёт,

А брат – за Кавказским отрогом.

Гонцов он к Отроку послал, и они

С таким возвратились ответом:

«Охоте в горах посвящает он дни,

А ночи – пирам, и, о хан, не вини! —

Абхазянкам полуодетым».

И Ора призвал, песнопевца, Сырчан:

«Так скажешь Отроку: «Без страха,

О, брат, поднимись, снаряди караван,

И в степь возвращайся, в отеческий стан,

Ведь нету уже Мономаха».

И если ответит на это Отрок:

«Милее, чем зовы Сырчана

Мне край благодатный, простёртый у ног,

Спой песню и брось ему этот пучок

Травы нашей пряной – емшана…»

Промолвил Отрок, глядя Ору в глаза:

«Не пленник я прежних обетов.

Коль хочешь – так пой! Даже если слеза

Прожжёт мои очи, то знай, что лоза

И девы сильнее поэтов».

Взял лютню певец, и напевы степей,

Как грохот копыт, зазвучали,

Как шум боевой тех торжественных дней,

Когда половецких заслышав коней,

Славянские земли дрожали.

Отрок не внимает. Ор снова поёт

Ту песню тоски и томленья,

Которую пели, ведя хоровод,

У вод лебединых встречая восход,

Красавиц степных поколенья.

Свой кубок Отрок поднимает, а Ор

Уж новую песнь запевает,

Что матери детям поют, если с гор

Срывается буря, колебля шатёр,

И дико в степи завывает.

И взор опускает Отрок, и царя

Лицо застывает в смятенье.

Но пляшут наложницы, скоро заря,

И ликом светлеет Отрок, говоря:

«Исполнил, певец, порученье?»

«Исполнил!» – бледнеет певец и встаёт,

И, лютню оставив, емшана

С последней надеждой пучок достаёт,

И вытянув руку, бросает вперёд,

В лицо непокорного хана…

На горной тропе предрассветный туман,

Но дом уже виден, далёкий.

Отрок осторожно ведёт караван,

К лицу прижимая душистый емшан,

И слёзы стекают на щёки.

Первые мертвецы[33]

Он здесь, он здесь! Явился он —

Великий мор людской! —

Вещает колокольный звон

На башне городской.

Он здесь, он здесь! Он у ворот,

Могуч, неумолим!

Лачуги и дома господ

Открыты перед ним.

Он здесь! Снимает урожай!

Его ужасен след!

Наверно, вымрет скоро край,

А в гетто мёртвых нет!

По городам, по деревням

Смятенье, плач и стон.

Здесь правит смерть! Лишь в гетто – там

Не видно похорон.

Вещает колокол, гудит:

Сто мёртвых ночью! Сто!

И только в гетто – чернь твердит —

Не заболел никто.

Что скажут рыцарь и монах

В ответ на глас молвы?

Мрачнеют лица. В гетто – страх

От шороха листвы.

Дрожат и ждут… Судьба лиха…

Вдруг радость: наконец

Есть двое мёртвых! Ха-ха-ха!

Благословен Творец!

И осторожно, не спеша,

С весёлым блеском глаз,

«Хевра́» шагает «кадиша́»[34]

Глядите, смерть у нас!

Не торговать, не на базар,

Не удивлять купцов —

Везут, как редкостный товар,

Двух новых мертвецов.

Вчера поднять не смели взор,

И вот – благая весть!

Смотрите все: великий мор

Теперь и в гетто есть!

Но жалко, нет колоколов,

И башен нет у нас.

И возглашает, петь готов:

«Есть в гетто смерть!» – Парнас[35]!

Ури-Нисан Гнесин

1879, Стародуб (Россия) – 1913, Варшава

«В час заката, в час молчанья…»

В час заката, в час молчанья

Незаметно роща плачет —

О голубке так рыданья

Сердце горестное прячет.

Что ты, роща, лик склонила,

И в тоске осенней вянешь?

Сердце, что стучишь уныло,

И больную душу ранишь?

Шепчет роща: «Отшумела

Я зелёною листвою,

А голубка улетела,

Сердце взяв твоё с собою».

Элегия

Нет, не пасмурного солнца

Еле светит луч, мерцая —

То в моём напеве искра

Угасает золотая.

Ибо ложному кумиру

Я поверил в час сомнений.

И ему слагал я гимны,

Преклонив пред ним колени.

И казалось – даже в скорби

Я кумира не отрину.

Но пропала вера эта,

Словно канула в пучину.

Рухнул идол мой могучий,

Богом бывший мне когда-то,

И теперь между собою

В бой вступили бесенята.

Чтобы мой оплот последний —

Душу полную смятенья,

Превратить в свою добычу,

И терзать без сожаленья.

Нет, не пасмурного солнца

Еле светит луч, мерцая —

То в пустыне мёртвой гаснет

Искра жизни золотая.

«Страстью томим, в одиночестве…»

Страстью томим, в одиночестве

Гасну я день ото дня…

Что же стыдишься ты, милая?

Или не любишь меня?

Или всё ждёшь, пока сбудется

Сна золотого обман?

Бога живого заменит ли

Идол – литой истукан?

Так не стыдись же, любимая!

Дай мне ладонь, и вдвоём

Мы на руинах покинутых

Храм наш с тобой возведём!

Яков Фихман

1881, Бельцы (Бессарабия) – 1958, Тель-Авив

Она одна