Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Она одна красою незаметной

Сияет мне, неяркий свет тая

Любви безмолвной, но не безответной:

К ней отовсюду мчится кровь моя.

Да, дни пройдут её поры расцветной,

Да, смоет прелесть времени струя;

И золотистый взор и лик заветный —

Их скроют ночи зыбкие края.

Но не померкнет прежнее сиянье

В моей душе, и сердце, как птенец,

Увидев мир впервые, запоёт.

И изольёт на нас очарованье

И нежность грусти солнечный венец,

Закатом озаряя небосвод.

Год без тебя

Год без тебя. Ты дремлешь там, в могиле.

И ты не можешь знать в своей глуши,

Что слёзы мир морщинами покрыли,

И не найти в нём места для души.

Год. Снова осень сумрачною скрипкой

Звучит над морем, гонит облака

Куда-то вдаль, над хмурой глубью зыбкой,

И будит песнь – но песнь моя горька.

О, если б ты могла узнать во мраке,

Что помню я твой облик, как живой, —

Созвездья расцвели бы в зодиаке

От нежных слов, не сказанных тобой.

Недолго длится краткий день осенний,

И дней весенних слишком мал букет,

Чтобы плоды дозрели – и сквозь тени

От сердца к сердцу не проходит свет.

Я вспомню всё. И пусть мне тускло светит

Моя свеча – но в сердце торжество.

Я позову тебя, и мне ответит

Шуршанье платья – платья твоего.

И в полночь, озарённый звездопадом,

Душой приникну к твоему огню;

И вспомню я, что ты все годы рядом

Была со мной – и слёз не пророню!

Шуламит[36]

Ты – Шуламит! Голубка молодая!

Одна в саду забыта, и в тоске

Душистый мёд лесистых гор вдыхая,

О друге грезишь в каждом уголке.

Твой гнев пылает, братьев догоняя,

А те смеются, скрывшись вдалеке;

И ранит мир краса твоя, сверкая,

Как острый меч в протянутой руке.

День опалил твой лик, созрела мгла

В тени твоих грудей, и ночь легла,

И пряный аромат в саду расцвёл.

Как до сих пор не встретился с тобой

В горах твой друг?! Ведь зов весенний твой

Всю землю Иудеи обошёл!

Рахель

(Рая Блувштейн) 1890, Саратов – 1931, Тель-Авив

Предвестник

Предвестник мрачный приходил

Ко мне в полночный час:

Скелет без мяса и без жил,

С глазницами без глаз.

И знала я уже тогда,

Что рухнул мост времён,

Что с прошлым больше никогда

Меня не свяжет он.

Худой кулак узрела я,

Раздался адский смех:

Да будет эта песнь твоя

Последнею из всех!

Праматери Рахели

Рахель, твоя кровь в моей,

Твой голос зовёт,

Пасёшь ли Лавана[37] скот,

Скорбишь ли, Мать матерей.

Уйду я из дома вдаль,

И станет мне крышей синь

В краю, где ветры пустынь

Твою развевали шаль.

Прямее нет колеи,

Не смолкла твоя свирель!

Как шла по песку Рахель,

Так ноги идут мои!

Ури Цви Гинберг

1896, Бялый Камень (Галиция) – 1981, Тель-Авив

Из цикла «Песнь сынов Кораха[38]»

«Песнь сынов Кораха у зияющей бездны…»

Песнь сынов Кораха у зияющей бездны.

Беспечный пикник от пустыни до моря.

А бойцы между тем изнывают от скуки…

Не предвестника здесь, а алхимика ждут,

превращающего в серебро

даже раковины в песке:

деньги, деньги нужны!

Песнь сынов Кораха…

Пропасть видна…

Почему ты молчишь, поэт и пророк?

Ведь в час, когда у порога отчизны

опасность стоит, по-разному бьются

сердца говорящих на одном языке —

потому что провиденья нет.

И ты сынам Кораха слова не скажешь,

или нет у тебя топора, чтобы гниль сокрушить?

Несчастны они, потому что не видят

беду, как не видят глазами затылок.

Открой я уста – должны мои речи

струиться, как кровь, из открывшейся раны.

Должны быть подобны львиному рыку

и молоту, бьющему по наковальне.

Иначе награда мне – только насмешка!

Уж лучше я вставлю в рот свою трубку,

зажму её крепко между зубами,

и буду курить и молчать.

«И в долгом молчанье, курящемся дымом из уст…»

И в долгом молчанье, курящемся дымом из уст,

жжёт совесть бессонная сердце моё.

Так солнце горит сквозь туман, озарив окоём,

И это – как Облачный Столп[39] и сияние Пламени в нём.

И знаю я то, что судьба моих слов

подобна судьбе наковальни, безгласной, пока

молот не занесён,

пока отдыхает кователь: с прокуренной трубкой во рту

сидит у порога Времён…

«На судьбу моих неуслышанных слов…»

На судьбу моих неуслышанных слов,

как на сталь наковальни, склоняю главу,

и, как молот она,

раскалённый и тяжкий, лежит.

Где-то цокот копыт: в тишине

слышу медленный шаг коней.

Эти кони недавно в бой

гордых всадников смело несли…

А теперь – не мчатся они,

ковыляя, по рынку идут,

ибо нет на копытах подков.

Кони армии, поражённой в бою,

так приходят домой: на них

только сёдла…

Поводья