34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

— Этого не может быть, — отвечает она.

— Почему?

— Просто не может.

— А вы что думаете? — спрашиваю я ее парня. — Может она быть беременной?

Он обхватывает голову руками, словно ему нужно хорошенько о чем-то подумать.

— Не знаю, — отвечает он. — Не представляю, что на это скажет ее мама, — говорит он наконец. — Завтра у нее вечеринка на свежем воздухе с официантами и шатрами.

— Об этом не стоит беспокоиться, — говорю я.

— Вы не понимаете, — отвечает он взволнованно. — Ее мать чуть с ума не сошла, когда Рейчел проколола ухо.

— Я не могу быть беременной, — утверждает пациентка. — Это невозможно.

— Давайте сделаем тест на беременность, чтобы удостовериться, — предлагаю я. Мне нужно доказательство, которое разрушит стену отрицания.

Она кивает, но не смотрит мне в глаза. Я предпринимаю слабую попытку подготовить ее к вероятному результату теста.

— Вы хотите оказаться беременной?

— Нет, — отвечает она, отрицательно качая головой.

— Ладно, — говорю я, не зная, как приободрить ее в такой ситуации. — Не беспокойтесь, мы придумаем план.

Я подаю ей крошечную пластиковую баночку с пустой наклейкой сбоку, и Рейчел идет в уборную, сжимая ее в руке. Уборные находятся с другой стороны от приемной, и, как только пациентка и ее парень скрываются из виду, я начинаю тревожиться из-за этого «нет».

Меня беспокоит, насколько упорно пара все отрицает. Настолько, что они обращались к врачам дважды на этой неделе. Это отрицание разбивается о твердые камни развития плода. Внезапно я понимаю, что совершил опасную ошибку, отправив ее в уборную одну. Я вспоминаю все самое страшное из лекций о скрываемой и отрицаемой беременности, которые нам читали в медицинской школе. Женщина не может смириться с фактом беременности и закапывает его в подсознание.

Обман, самообман и уязвимость нерожденного ребенка — это страшное сочетание. Я вспоминаю новости о новорожденных, обнаруженных в общественных туалетах.

Я смотрю в сторону уборных. Приемная постепенно заполняется пациентами. Парень Рейчел сидит на одной из металлических скамеек, привинченных к полу, и я думаю, что мне стоит попросить его проведать пациентку в уборной. Затем говорю себе взять себя в руки. Психологическая сложность их положения встревожила меня. Но о чем мне беспокоиться? Я испытываю облегчение, когда Рейчел и ее парень возвращаются в кабинку. Она говорит, что ей не удалось помочиться, возвращает мне пустую пластиковую баночку, и в течение секунды мы оба держим ее. В этот момент я смотрю прямо в ее измученное бледное лицо.

Я думаю обо всем, что связано со среднестатистической беременностью: разговорах, книгах, занятиях, покупках, обследованиях, консультациях, советах врачей и членов семьи, надеждах, страхах, слезах и смехе. Все это миновало Рейчел. Все переживания оказались заперты в ее напряженной голове.

— Рейчел, — говорю я, держа в руке банку. — Вы пришли в нужное место. Мы позаботимся о вас.

Сразу после моих слов она делает несколько шагов вперед, прижимает ладони к стене на высоте головы прямо под окнами, залитыми солнечным светом, отставляет зад и давит на стену с такой силой, будто пытается уронить ее.

— Давайте я отведу вас в родильное отделение, — говорю я.

— Ладно, — отвечает она сквозь зубы, отдаваясь своей боли.

Ее парень берет свою сумку и ее кардиган и направляется к выходу из кабинки. Мне хочется его обнять.

— А что будет дальше? — спрашивает он.

* * *

В конце дня я открываю электронную медицинскую карту Рейчел. Я удивляюсь, увидев, что сотрудники родильного отделения уже заполнили ее. На следующую неделю запланированы консультации врачей, психолога и социального работника.

Пациентка родила мальчика в 13:30.

Скрываемая/отрицаемая беременность.

Отсутствие дородового наблюдения.

Прибыла в отделение неотложной помощи во время схваток.

Мать удивлена, но рада рождению ребенка.

Бабушка готова оказать помощь с новорожденным.

Получила консультацию психолога в палате. Ожидает выписки.

Мы желаем ей и ее сыну всего наилучшего.

Аутсайдер

— Тарик! — кричу я, выйдя в шумную приемную, и вижу, как поднимается худой напряженный мужчина.

Стоит жаркий воскресный вечер, и отделение неотложной помощи, не оснащенное кондиционером, напоминает сауну. Оно заполнено жертвами летнего дня: обожженные солнцем, пьяные и избитые люди сидят на рядах стульев. Несколько человек прикладывают футболки к разбитым головам. Все блестят от пота. Я чувствую, как по моему позвоночнику скатываются капли к пояснице.

Внезапно раздается звук труб, и я понимаю, что это начало песни Ring of Fire в стиле мариачи[7]. Звук замолкает, когда какой-то мужчина снимает трубку. «Пять часов дружище, честное слово, — говорит он. — Ладно, приятель, шучу, шучу».

Тарик, одетый в джинсы и промокшую льняную рубашку, пробирается через других пациентов в приемной, выглядит очень одиноким. Он несколько часов просидел в переполненном отделении, чтобы получить консультацию врача, хотя медсестра-регистратор сказала ему, что если он не склонен к суициду, зря тратит свое и наше время.

Он вежливо пожимает мне руку, извиняется за потную ладонь и благодарит за то, что я принял его. Я провожаю его в маленькую пустую кабинку.

Когда Тарик садится, он сосредоточенно смотрит в пол и покачивает правой ногой. Он объясняет, что уже много лет страдает от тревожности и депрессии, но в последние месяцы и недели они усилились. Считается, что если вы испытываете тревожность, но не собираетесь совершать самоубийство, нужно обращаться не в отделение неотложной помощи, а к терапевту. Отделение переполнено, и мне хочется сказать об этом Тарику, но пациент долго ждал, и мне интересно почему.

— Теперь все совсем иначе, — говорит он. — Я ни на чем не могу сосредоточиться, даже книгу не могу почитать. Я перестал общаться со всеми друзьями, потому что мне трудно находиться рядом с ними, — продолжает он, опустив глаза. — У меня уходит несколько часов, чтобы заснуть, а еще спустя некоторое время я просыпаюсь и тревожусь до самого утра.

— Произошло ли в последнее время что-то, что могло усугубить тревожность? — спрашиваю я.

Тарик впервые смотрит мне в глаза. Пот стекает с его лица, глаза выпячиваются.

— Мир, — отвечает он. — Разве мир не ужасное место?

— Что вы имеете в виду?

Он смотрит на меня так, будто собирается сказать что-то провокационное.

— Посмотрите, что происходит в Ираке, Кашмире, Демократической Республике Конго. Мужчин, женщин и детей убивают и калечат. Изнасилования, пытки… Это невыносимо. Я не могу выбросить все это из головы. Бомбы падают с неба. Видео ИГИЛ… Вы видели их?

— Нет, — отвечаю я. По моей спине струится пот.

— Они обезглавливают людей, — рассказывает мне Тарик. — Они сожгли человека в клетке и утопили парня в аквариуме. Об этом я и говорю. Как