34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Я потрясен его пылом и возбуждением, а также правдивостью его слов.

— Может, вам не стоит смотреть эти видео? — говорю я.

— Вы правы, но я не могу остановиться, потому что знаю, что все это происходит независимо от того, смотрю я это или нет. Дело не только в этом. Я знаю, что это происходит прямо сейчас повсюду. Мины разрываются на миллион осколков, отрывая детям ноги, и, — он осуждающе смотрит на меня, — кто-то заложил эту мину, кто-то продал ее этому человеку, а кто-то старательно изготовил.

— Да, — отвечаю я. — Это просто ужасно.

— А здесь, — продолжает он, — здесь, на улице, как люди относятся друг к другу? Как они смотрят друг на друга, проносятся мимо, топчут других, чтобы вырваться вперед? Мне действительно трудно со всем этим справиться.

Мое внимание привлекает плакат с карикатурными изображениями врачей, медсестер и санитаров. Он говорит о полной нетерпимости к пациентам, которые нападают на персонал больницы или угрожают ему. У персонажей на плакате проработанные прически, но совершенно пустые и невыразительные лица.

— Как же жарко, черт возьми, — говорит Тарик, оттягивая плечо промокшей льняной рубашки. — Из-за своей жадности и глупости мы заставляем планету гореть. Кому хочется жить в таком мире?

— Вы думали о суициде? — спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой.

— Я не стану себя убивать. Меня это слишком пугает.

Я задаю ему стандартные вопросы о подавленном настроении, тревоге, бреде и навязчивых идеях. Ответы, которые получаю, практически ни о чем мне не говорят. Я спрашиваю его о работе и узнаю, что Тарик уволился из кебабной, где готовил на гриле. Теперь он живет на небольшие сбережения.

— В вашей семье у кого-нибудь были проблемы с психическим здоровьем? — спрашиваю я.

Тарик пристально смотрит на меня, будто я умею читать мысли.

— Да, — осторожно говорит он. — Мой отец страдал депрессией.

— Страдал? — спрашиваю я, прищуриваясь.

Лицо Тарика меняется. Некоторое время он сидит молча и думает.

— Он покончил с собой, когда я был маленьким, — говорит он наконец.

Какое-то время мы молчим. Сквозь плотную синюю занавеску до нас доносится шум отделения: писк аппаратов, крики пьяных.

— Мне очень жаль, — говорю я. — Вы его помните?

— Думаю, да, — отвечает он, и его лицо искажается от боли. — Помню, как сидел у него на коленях. Я видел его фотографии. Мама говорила, что он был в депрессии много лет, а затем они развелись. Он повесился. Когда он это сделал, ему было столько же лет, сколько мне сейчас.

Тарик погрузился в мысли.

— Я много думаю о нем в последнее время, — говорит он. — Не могу остановиться. Когда вижу похожего мужчину на улице, я всматриваюсь в его лицо в надежде, что это может быть мой отец. А еще мне снится, будто он говорит со мной дома и сообщает мне нечто важное. Затем мы выходим на улицу и взлетаем в воздух, потому что силы тяжести нет, и я понимаю, что ничто не помешает нам пролететь через атмосферу в открытый космос. Я схожу с ума?

Я задаю ему еще несколько вопросов, на которые он отвечает отрицательно.

— Мне не кажется, что у вас психоз, — говорю я. — Похоже, вы просто испытываете слишком большой стресс. Людей часто преследуют мысли о смерти, когда они достигают возраста, в котором умер их родитель. Вы общаетесь с другими членами семьи?

— Мама вернулась в Пакистан, — отвечает Тарик. — Я вижу ее раз в год. Мой брат переехал в США много лет назад, и мы перестали общаться с тех пор, как он принял ислам.

— Вы религиозны? — спрашиваю я.

Он гримасничает.

— А вы? — интересуется он.

— Нет, — отвечаю я. — Я рос в нерелигиозной семье. Мне это интересно, но я неверующий человек.

Мы снова замолкаем. Это отделение неотложной помощи, и я, скорее всего, никогда больше не увижу этого человека. Что я еще могу сделать, кроме как посочувствовать ему и порекомендовать обратиться к терапевту?

— На что вы надеялись, когда шли сюда? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Пот струится по его лицу, глаза выпучены.

— Мне нужно было спросить кого-то… спросить вас: как просыпаться утром, зная, что все это происходит?

Я молчу. Этот вопрос выходит за рамки учебников, но я испытываю от этого облегчение: я работаю в отделении неотложной помощи совсем недавно, и мне надоели вопросы на медицинские темы, на которые я не знаю ответов. Когда нет правильных и неправильных ответов, сложнее что-то сказать, поэтому я просто говорю, что думаю.

— Во-первых, — говорю я, — с вами сложно не согласиться. Мир — страшное место, и если взять хотя бы небольшую часть тех ужасов, что происходят здесь каждый день, трудно не впасть в депрессию. Было время, когда я думал так же, как вы, и хотел залезть под одеяло с головой. У немцев для этого есть отдельное слово: weltschmerz, «мировая скорбь».

Тарик смотрит на меня и внимательно слушает. Он предельно сосредоточен. Неужели он ради этого просидел в очереди шесть часов?

— Я пытаюсь сказать, что вы не одиноки. Многие из нас чувствуют то же самое, — говорю я.

— Но как с этим справиться? — спрашивает он.

— Ну, в мире есть много хороших вещей. Думаю, нужно фокусироваться на них.

— Что это за вещи? — спрашивает Тарик.

— Музыка, смех, природа, дружба, секс, дети.

— У вас есть дети? — интересуется он.

— Да, — отвечаю я.

— И вы рады, что они вошли в этот мир?

— Я много думал об этом, — говорю я.

Какое-то время он переваривает мой уклончивый ответ.

— Надеюсь, вы не возражаете, если я задам еще один вопрос. Разве можно смириться с тем, что все когда-нибудь кончится смертью?

Теперь моя очередь сделать паузу, абстрагироваться от шума за занавеской и сосредоточиться.

— Мне кажется, нет смысла расстраиваться из-за будущего, потому что жить нужно настоящим.

— Полагаю, вы видите здесь много страданий, — говорит Тарик. — У вас не опускаются от этого руки?

— На самом деле все наоборот. Мы видим не только страдания, но и то, как люди борются за жизнь, выздоравливают и снова радуются жизни. Это самая большая награда.

Тарик размышляет над моими словами, и они, кажется, его удовлетворяют.

— Спасибо, — говорит он. — Спасибо вам большое, доктор.

— Не за что, — говорю я с улыбкой. — Я не считаю, что жизнь проста, и не жду, что вы почувствуете то же, что и я. Я порекомендовал бы вам как можно скорее обратиться к терапевту, чтобы он направил вас на психотерапию. Нужно, чтобы вы снова смотрели на мир проще. Возможно, вам будет полезен короткий курс препаратов против тревожности.