П.С.И.Х.0. Том 2 - Никита Клеванский

Тихая, неприметная. Вот там они и встречаются. По-взрослому. Без лишних глаз. А второй — наоборот, молоденький совсем, младше нее. С этим все скромнее. У них кофе. В кафе на отшибе, где вечно ни души. Вот они там сидят иногда, воркуют. В начале. Живет-то она одна. Но одна, я так понимаю, она разве что ночует. И то, говорят, не каждую ночь.

— Алена Евгеньевна. Откуда такие подробности? — поинтересовался я.

— Рома, Рома… — географичка развела руками с видом человека, которого просят объяснить, почему бутерброд всегда падает маслом вниз. — Женский коллектив. У нас разведка лучше, чем в генштабе. С проверкой источников, врать не буду, похуже, зато с охватом и оперативностью полный порядок. Что знают две женщины в учительской, то через час известно всей школе. А к вечеру — и их семьям. Так что можешь не сомневаться.

Во-от оно что!

Я кивнул и, поблагодарив девушку, запустил внутренний пересмотр выводов.

Глава 6

Итак. Моя исходная версия — «замужняя дама средних лет компенсирует семейную неудовлетворенность, приставая к молодым учителям» — отправлялась на свалку целиком и без права на апелляцию.

Реальность рисовала совсем иную картину.

Свободная женщина с необузданным ураганным темпераментом и как минимум двумя любовниками получает недвусмысленный отказ от третьего, случайно подвернувшегося кандидата. То есть мое «нет», сказанное в тренерской, она восприняла вовсе не как «сорвавшуюся из-за нелепых обстоятельств попытку», а как чистое, ничем не смягченное отторжение. Возможно даже отбраковывание.

И это при полной свободе воли и несомненном отсутствии смягчающих обстоятельств вроде тоскливого брака у объекта интересе. То есть меня. Ведь у нее была масса возможностей изучить все мои документы, включая семейное положение.

Я не мнил себя профессором конфликтологии, но даже мне становилось понятно, что новая картинка существенно ухудшала статус сложившейся ситуации. Потому что отвергнутый человек с уязвленным самолюбием опаснее индивида, которому просто помешали развлечься и заполучить новую игрушку. Тут уже можно ожидать не только бюрократических препон, но и вполне себе цианида в чашке чая.

Леденцы в секретариате определенно больше не беру.

Утешала в сей невеселой арифметике только одна мысль. Зато утешала основательно. Некто со столь насыщенным расписанием личной жизни — четверги в гостинице и кофейные посиделки в промежутках — объективно располагает куда меньшим запасом свободного времени на планирование и осуществление мести какому-то там затрапезному физруку. Плотный график — мой невольный, но верный союзник.

Однако главный вывод из всей этой истории касался вовсе не Анжелы Владленовны.

Главный вывод касался меня.

Я построил целую стратегию, вывел модель поведения, оценил риски и составил прогноз — и все это на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Я принял собственный домысел за установленный факт и ни разу, ни на секунду не усомнился, потому что был уверен в своем умении читать людей. Интерпретация без проверки — это не данные. Это мусор. Опасный именно тем, что сведен в красивую таблицу и записан аккуратным, уверенным почерком и оттого неотличим на вид от настоящих сведений.

[ Предложение к рассмотрению: пометить директорию «Выводы о людях» как источник с пониженной достоверностью.]

— Целиком всю директорию?

[ По результатам инвентаризации за истекшую неделю — да, целиком. Основание имеется.]

— Вообще-то эти выводы мы с тобой делали вместе. Ты фиксировал.

[ Я фиксировал наблюдаемые факты: мышцы, позы, проценты. Достраивал из них сюжеты про несчастные браки исключительно ты. Разделение ответственности предлагаю зафиксировать отдельным пунктом.]

Продолжить эту в высшей степени содержательную дискуссию о распределении вины между мной и моей же нейросетью нам не дали. С нашего участка донеслись возмущенные крики.

— Роман Дмитри-и-ич! — Костя Орлов стоял, картинно опершись на грабли, и всей своей позой выражал протест профсоюзного масштаба. — А чего это получается? Мы, значит, тут пашем как проклятые, а классное руководство с географией любезничает в сторонке? Это как называется вообще? Это не по-нашему! Не по-пролетарски!

— Слово «пролетарски» выучил. — негромко, себе под нос, отметил я. — Прогресс. Школа точно не зря работает.

— Иди уже к своим декабристам. — усмехнулась Алена и подхватила с земли мешок. — А то и правда устроят итальянскую забастовку прямо на глазах у Галины Сергеевны. Вот смеху-то будет. Особенно после прикола с классным руководством.

— С ним-то что не так?

— А ты не знаешь?

— Знаю, что должен подписывать талоны на питание и прибегать на субботник по первому зову.

Девушка хохотнула.

— Там еще много чего. — «обрадовала» меня она. — Но главное, что никакого классного руководства тебе давать не должны были. Я сама об этом узнала только после того, как сказала тебе. Галина Сергеевна, наверное, так подшутить хотела. Что-то вроде посвящения новичка.

— Она умеет шутить?

— Справедливо. Ну, значит, не пошутить. Другое что-то. А ты взял да подписал бумаги в секретариате и официально стал класруком! Вот она теперь и злится. Хохма вышла из-под контроля!

— Ты-то когда узнать успела?

— Я же говорила — женский коллектив. — бросила Алена, убегая.

Я же подумал, что Галина Сергеевна взъелась на меня еще до прокола с классным руководством. И как будто даже вообще до моего появления в школе. Если такое возможно.

Но пока что мне требовалось вернуться к десятиклассникам, если я не хотел, чтобы они и правда подняли бунт и произвели выстрел из какого-нибудь удачно подвернувшегося под руку крейсера. Нынешнее правительство такого точно не оценит.

Возле крайнего мешка меня встретил Костя Орлов. Он опирался на грабли с таким видом, будто держал не садовый инструмент, а знамя полка, и уверенно затирал что-то про эксплуатацию детского труда и необходимость бороться. Кажется, я успел вовремя.

Бросив взгляд вниз, я обратил внимание на Костину обувь. На нем были все те же невзрачные кеды, распоротые по внешнему шву на нашем баскетбольном матче, когда он весом всех своих семнадцати лет тормозил у трехочковой линии. Только теперь шов оказался стянут суровой черной ниткой в четыре ряда. Стежки шли неровно, вразнобой, от мелких и частых у носка до широких и торопливых ближе к пятке, будто чинившему надоело на середине работы. А поверх нитки кто-то положил еще и клей, пожелтевший и застывший неаккуратным наплывом.

Лоска эта операция обуви определенно не добавила. Кеды уже давно надрывно хрипели «Добей меня», но заменять их, похоже, никто не собирался.

Костя проследил за моим взглядом и замолчал на полуслове. Затем переступил с ноги на