Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

У поста медсестры лежал его телефон. Он взял его. Сообщение от Ольги всё ещё висело без ответа. Ни «да», ни «нет». Просто прочитано. Раньше его бы это задело. Сейчас он почему-то не разозлился. Может, у человека есть право не отвечать сразу, если ему годами отвечали отсутствием. Павел открыл контакты. Нашёл «Мама». Палец завис. Было поздно. Точнее, рано. Часы показывали 02:38. В такие часы звонят только с плохими новостями. Он убрал телефон. Потом достал снова. Написал: «Мам, как ты? Завтра позвоню. Просто хотел написать».

Отправил.

Сразу стало глупо. Взрослый мужчина, врач, посреди больницы пишет матери «как ты». Как подросток после двойки. Как человек, который вдруг обнаружил, что мать — не вечный предмет интерьера где-то на краю жизни, а тоже человек, который может ночью не спать, держать телефон рядом и ждать хотя бы звука.

Ответ пришёл через минуту.

«Не сплю. Всё нормально. Ты живой?»

Павел смотрел на экран и почему-то улыбнулся. «Ты живой?» — вот и вся материнская философия. Не счастливый, не успешный, не правый, не оправдавший ожидания, не забравший вещи у бывшей жены, не спасший всех пациентов, не разобравшийся с Богом в халате санитара. Живой.

Он написал: «Живой. Устал».

Мать ответила: «Поешь».

Павел тихо рассмеялся. Без веселья, но с облегчением. В трёх буквах «поешь» было больше любви, чем в половине речей, которые люди произносили у больничных кроватей.

Семён вышел из палаты через час. Павел как раз стоял у автомата с кофе и смотрел на стаканчик так, будто тот мог объяснить ему устройство вселенной. Автомат снова мигал красной лампочкой и предлагал «двойной эспрессо», хотя внутри, скорее всего, жил старый обиженный чайник.

— Спит, — сказал Семён.

— Кто?

— Все. Мальчик, мать на стуле, робот без ноги. Даже машинка, кажется, задремала.

— А вы?

— Я пока нет.

— Вы вообще спите?

— Иногда. Когда люди делают вид, что справятся без меня.

Павел взял стаканчик, обжёг пальцы, поставил на подоконник. Кофе пах так, будто его приготовили из усталости предыдущей смены.

— Тимур спросил, боится ли Бог.

— Хороший вопрос.

— И хороший ответ?

Семён посмотрел на него.

— Вы хотите официальную рецензию?

— Нет. Я хочу понять, кто вы.

— Неправда.

— Что неправда?

— Вы хотите понять, кто вы. Просто пока спрашиваете про меня, потому что так безопаснее.

Павел молчал. В коридоре было пусто. Далеко, в конце, горела лампа. Больница ночью вообще состояла из дальних ламп, к которым всё время кто-то шёл и никак не доходил.

— Семён, — сказал Павел после паузы. — Вы верите, что человек может измениться?

— Нет.

Павел удивился.

— Нет?

— Человек не меняется так, как любит рассказывать о себе после праздников и больничных диагнозов. Он не становится внезапно другим. Он просто иногда перестаёт сбегать из той комнаты, где давно должен был остаться.

— И это не изменение?

— Это возвращение.

— Мальчик завтра опять может не спать, — сказал Павел.

— Может.

— И мать опять может плакать.

— Может.

— Мы ничего не решили.

— А вы хотели за одну ночь вылечить страх? Не жадничайте, доктор.

Павел взял кофе и сделал глоток. Кофе был плохой. Как всегда. Но почему-то сейчас это казалось не доказательством мерзости мира, а просто фактом: кофе плохой, мальчик спит, мать дышит рядом, старик умер, актриса ждёт сына с камнем, Ольга молчит, мама написала «поешь», а Бог, если он где-то есть, возможно, действительно иногда сидит в темноте, пока ребёнок не уснёт.

— Вы останетесь в детском? — спросил Павел.

— На сегодня — да.

— Почему?

Семён взял стаканчик из автомата, понюхал и поморщился.

— Потому что ночь ещё не закончилась.

Павел допил кофе. Потом всё-таки пошёл в ординаторскую, достал из шкафчика сухое печенье, которое кто-то оставил неделю назад, и съел два куска. Печенье было твёрдым, почти строительным, но он ел и думал: мама права, надо поесть.

Утром Тимур проснулся сам. Не от боли, не от страха, не от того, что мать шевельнулась на стуле. Просто открыл глаза. Увидел Павла на обходе и спросил:

— А дежурный ночи ещё придёт?

Павел посмотрел на Семёна, который стоял в коридоре с чистым ведром и делал вид, что очень занят стеной.

— Думаю, да.

— Он странный.

— Очень.

— Но хороший?

Павел хотел сказать что-то осторожное. Что нельзя доверять странным взрослым только потому, что они говорят красивые вещи. Что хороший — слишком простое слово. Что санитар должен быть санитаром, а врач врачом, и вообще мир держится на границах, инструкциях и здравом смысле. Но Тимур смотрел на него свежими после сна глазами. И в этих глазах было чуть меньше ночи.

— Да, — сказал Павел. — Похоже, хороший.

Семён в коридоре не обернулся, но Павлу показалось, что он усмехнулся. Конечно, показалось. Старые санитары не слышат через стены. И уж точно не умеют улыбаться спиной.

Тимур зевнул.

— Я ещё посплю.

— Правильное решение, — сказал Павел.

— А вы?

— Мне нельзя.

— Почему?

Павел посмотрел на мальчика, на Ирину, которая спала на стуле с открытым ртом и выглядела наконец не героиней, а просто очень уставшей матерью, на робота без ноги, на синюю машинку, на светлое утро в окне.

— Потому что я пока дежурю.

— Ночь?

Павел помолчал.

— Наверное, да.

Тимур кивнул так, будто это была вполне нормальная профессия, закрыл глаза и снова уснул. А Павел вышел в коридор, где пахло кашей, мокрым бельём и новым днём, который ещё не успел ничего испортить.

Глава 4. Дочь старика

Вера Григорьевна пришла за вещами отца в половине одиннадцатого утра, когда больница уже успела проснуться, поругаться, позавтракать, выпить плохой кофе, потерять две истории болезни, найти одну чужую вставную челюсть в стакане для анализов и три раза вызвать Павла Сомова туда, где без него вполне могли подождать, но ждать в больнице никто не умел. Утро вообще было самым лживым временем в больнице. Ночью люди хотя бы честно боялись. Ночь снимала с лиц краску, с голосов уверенность, с родственников воспитание, с врачей броню. Ночью старики просили позвонить дочерям, дети признавались, что охраняют матерей, женщины спорили с Богом из-за мандаринов, мужчины опускали руки в тазик с солёной водой и называли это морем. Утром всё