Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

снова становилось учреждением. Таблички, бахилы, журналы, «ожидайте», «не положено», «приём с двенадцати», «кто последний?». Даже смерть утром выглядела административнее. Умерший человек превращался в пакет с вещами, справку, подпись, очередь в морг и вопрос: «А где получать?»

Павел увидел Веру ещё из конца коридора и сразу понял, кто она. Не по лицу даже. По тому, как она держалась. Дочери умерших отцов входят в больницу особым образом: будто они уже не дети, но в теле ещё остаётся маленькая девочка, которой хочется спросить, почему папа не выходит навстречу. Вера была лет пятидесяти, невысокая, крепкая, в зелёной куртке, той самой, что была на заставке старого телефона Селиванова. На фотографии она щурилась от солнца и смеялась, а сейчас не щурилась и не смеялась. Лицо у неё было широкое, усталое, без косметики, волосы собраны кое-как, словно она начала собираться, потом забыла зачем, потом вспомнила и просто пришла как есть. В руках она держала пакет из супермаркета. Не пустой. Павел заметил форму банки внутри, свёрток, что-то в фольге. Люди нередко приносили еду тем, кто уже умер, потому что тело не успевает сообщить быту, что забота опоздала.

Она остановилась у поста медсестры. Надя подняла глаза, и её лицо сразу стало тем самым: мягким, собранным, профессионально-человеческим. У Нади это получалось лучше, чем у врачей. Может, потому что медсёстры чаще трогают людей руками, а врачи словами.

— Вы к кому? — спросила Надя.

— Я за вещами. Селиванов Григорий Матвеевич. Он… — Вера не договорила, будто слово «умер» было дверью, к которой она ещё не решалась прикоснуться.

— Да, — сказала Надя тихо. — Одну минуту.

— Доктор, — сказал он. — Вы вроде сюда.

— Куда?

— Туда, где страшно.

— У меня нет времени на ваши театральные указатели.

— Время у вас есть. Просто оно опять пытается уйти утром.

Павел сжал карту. Ему хотелось сказать Семёну, чтобы тот занялся бахилами, шваброй, тазиками, чем угодно, только не его совестью. Но Вера уже повернулась. Узнала его. Наверное, по голосу из ночного звонка. Голоса в такие минуты въедаются в человека крепче лиц. Она посмотрела прямо на Павла, и от этого взгляда невозможно было вернуться в ординаторскую.

— Вы врач Сомов? — спросила она.

— Да.

— Это вы мне звонили.

— Да.

— Можно с вами поговорить?

Вопрос был вежливый, почти спокойный. Спокойствие у людей после смерти близких бывает разным. Бывает пустое, когда человек ещё не понял. Бывает опасное, когда понял слишком хорошо. У Веры было второе.

— Конечно, — сказал Павел.

Вера вошла, поставила пакет на стол. Села не сразу. Сначала огляделась, будто искала, где здесь положено быть дочери умершего. Потом села. Павел сел напротив. Между ними оказался стол — узкий, дешевый, с царапиной посередине. Хорошо, что стол был. Людям иногда нужен предмет между ними, чтобы не упасть друг в друга.

— Это его вещи? — спросила она.

— Сейчас принесут.

— Там телефон?

— Да.

— Он пытался звонить?

Павел почувствовал, как всё внутри стало холодным и предельно ясным. Вот он. Не общий разговор. Не «как это случилось». Не «что было с сердцем». А тот самый гвоздь, на который вся ночь повесила его халат.

— Да, — сказал он.

Вера кивнула, будто уже знала.

— Когда?

Павел посмотрел на свои руки. На стол. На царапину. На пакет, в котором что-то тёплое уже, наверное, давно остыло.

— Ночью. Около половины третьего. Может, чуть раньше. Он просил позвонить вам.

— И?

Павел поднял глаза.

— Я сказал, что утром.

Вера не изменилась в лице. Вот это было страшнее всего. Она не вскрикнула, не ударила ладонью по столу, не начала обвинять его. Просто сидела. Словно фраза вошла в неё и там искала место, куда встать.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я устал, — сказал он. — Потому что решил, что это может подождать. Потому что таких просьб много. Потому что мне показалось, что я выбираю разумно. Потому что я ошибся.

Вера смотрела на него долго. Потом сказала:

— Вы говорите честно.

— Да.

— Поздно.

— Да.

— Я не спала, — сказала Вера. — Я вам по телефону сказала.

— Помню.

— Я правда не спала. Лежала на диване. У меня телевизор работал без звука. Отец всегда ругал меня за это. Говорил: «Ты или смотри, или выключи. Чего электричество мучить?» Я лежала и думала: позвонить или нет. Мы с ним перед больницей поругались. Из-за супа. Он вам говорил?

— Да.

Она усмехнулась. Без радости.

— Конечно говорил. Ему же надо было на кого-то пожаловаться. Он всю жизнь жаловался на тех, кого больше всего любил. Прямо сказать не мог. Мама умерла, и он совсем одичал. Я прихожу — он ворчит. Принесу еду — не такая. Уберу — не туда положила. Вызову врача — «ты меня в могилу сдаёшь». Не вызову — «всем на меня плевать». Я понимаю, старость, характер, боль. Я всё понимаю. Понимание вообще удобная штука. Можно всё понимать и всё равно хотеть треснуть дверью.

Павел молчал. Он впервые слушал Веру не как родственницу умершего пациента, а как человека, который тоже всю ночь стоял у своего телефона и не нажал кнопку.

— Суп был нормальный, — сказала она. — Обычный. Куриный. С лапшой. Он сказал: пустой. Не «спасибо», не «посоли», не «мне плохо», а «пустой». И я вспыхнула. Как девочка. Мне пятьдесят, а я вспыхнула из-за супа. Сказала: «Готовь сам». Он сказал: «Вот и готовлю всю жизнь сам». Я сказала: «Ну и лежи тогда сам». Понимаете? — Она повернулась к Павлу. — Последнее, что я сказала отцу перед больницей: «Лежи тогда сам».

Павел выдохнул тихо. В комнате стало тесно от этой фразы. Не от громкости. От её веса. Такие фразы не рассчитаны на смерть. Они рассчитаны на завтра, на обиду, на примирение через день, на звонок вечером, на то, что человек снова откроет дверь и будет ворчать, а ты поставишь на плиту кастрюлю и сделаешь вид, что ничего не было. Но смерть иногда приходит как плохой редактор: обрывает текст на самой грубой реплике.

— Вы не знали, — сказал Павел.

— Не надо.

— Что?

— Не надо меня утешать. Я не за этим пришла.

— Тогда за чем?

Вера посмотрела на пакет.

— За вещами. И чтобы