Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

как пациента. Я мог позвонить. И вы бы, может быть, приехали. Или не приехали. Или он бы услышал ваш голос. Или нет. Но доктору всё равно пришлось бы однажды понять, что «утром» бывает смертельным словом. А вам — что ждать извинения от старого обиженного отца иногда дороже, чем позвонить первой.

Вера медленно поставила стакан на стол.

— Вы сейчас что делаете? Нас воспитываете?

— Нет.

— А похоже.

— Я просто плохо умею молчать там, где люди пытаются выбрать одного виноватого, чтобы не смотреть на всю боль целиком.

— А надо на всю? — спросила Вера. — Обязательно? Человек умер. Я устала. Мне бы одного виноватого, честно. Одного. Чтобы прийти домой, сварить этот дурацкий суп, вылить его и сказать: это врач. Или это я. Или это отец со своим характером. Или Бог, если он вообще занимается такими мелочами. Одного, Семён. Вы же Семён?

— Да.

— Одного виноватого, и можно было бы как-то жить дальше.

Семён тихо сказал:

— С одним виноватым жить проще. Только правда потом всё равно приходит за остальными.

— Я виноват, — сказал Павел.

Вера убрала руки.

Семён тоже посмотрел на него.

— Не во всём, — сказал Павел. — Но в том, что было моим. Я должен был набрать номер. Это заняло бы минуту. Две. Я не набрал. Мне очень жаль.

Слова вышли простые. Без медицинской защиты. Без самоунижения. Без красивой попытки стать хорошим в глазах дочери умершего. Просто факт. Он ждал, что после этих слов станет легче. Не стало. И это было правильно. Некоторые слова произносятся не для облегчения. Они как соль в воде Сергея Палыча: не лечат море, а только признают, что оно должно было быть настоящим.

Вера смотрела на него долго. Потом взяла телефон отца и положила на стол между ними.

— Включите его.

— Он разряжен.

— Зарядка есть.

Павел достал из пакета старую зарядку. Разъём был кривой, провод обмотан той же изолентой. В комнате нашлась розетка, которая выглядела как пережившая революцию. Павел подключил телефон. Экран загорелся не сразу. Сначала мигнул, потом показал батарею, потом надпись старого производителя, потом простой синий экран. Вера взяла телефон. Открыла журнал вызовов. Павел не смотрел, но видел, как изменилось её лицо.

— Он набирал, — сказала она.

— Да.

— Два раза.

Павел молчал.

— Один раз в два сорок одну. Второй в три ноль шесть. Вызов не прошёл. Видите? Он сам пытался.

Она повернула телефон к Павлу. На экране были два неудачных вызова. Маленькие значки. Время. Имя «Вера дочь». Вся человеческая трагедия в нескольких пикселях.

— У меня телефон был включён, — сказала она. — Почему не прошёл?

— Может, связь. Может, он сбросил случайно. Может, не нажал как надо.

— Он плохо видел без очков. Очки дома остались. Я говорила ему: положи запасные в сумку. Не положил. Конечно. Он вообще всё делал так, будто собирался жить вечно и ничего не нужно готовить заранее.

Она снова посмотрела на журнал вызовов. Потом вдруг открыла сообщения. Там было несколько старых SMS от неё: «Я купила таблетки», «Не забудь давление», «Суп в холодильнике», «Не ешь колбасу», «Позвони врачу», «Я зайду после работы». Такая переписка взрослых детей и старых родителей: любовь в форме инструкций. Павел подумал, что это, возможно, самый честный семейный жанр. «Не ешь колбасу» иногда значит «не умирай без меня».

— Тут черновик, — сказала Вера.

— Что?

— Он писал. Не отправил.

Она нажала несколько кнопок. Старые телефоны не отдавали память легко, её нужно было добывать, как воду из пересохшего колодца. Наконец на экране появилось сообщение. Вера читала молча. Лицо её сначала стало неподвижным, потом страшно мягким. Она протянула телефон Павлу.

На экране было написано: «Суп нормальный. Я дурак.»

Всего четыре слова. Даже без точки. Старик, который не умел извиняться, почти дошёл до берега. Написал. Не отправил. Может, не разобрался. Может, устал. Может, хотел утром. Павел почувствовал, как в груди что-то сжалось так сильно, что на секунду стало трудно вдохнуть.

Вера забрала телефон обратно. Прижала его к губам. И вот теперь заплакала. Не красиво, не тихо, не сдержанно. Она согнулась над столом, как будто её ударили в живот, и из неё пошёл звук, который в больницах слышат часто, но каждый раз делают вид, что это что-то новое, потому что привыкнуть к нему невозможно. Плач взрослой дочери по старому вредному отцу. По супу. По неотправленному сообщению. По двум неудачным звонкам. По словам, которые были написаны, но не дошли. По всей их жизни, где любовь слишком часто ходила через ворчание и бытовые поручения, а в конце застряла в черновиках.

Павел сидел напротив и не знал, что делать. Раньше он бы позвал Надю. Дал воды. Сказал бы: «Держитесь». Теперь это слово казалось преступлением. Держаться? Зачем? Она и так держалась всю жизнь. Он просто сидел. Не трогал. Не утешал. Не объяснял. Рядом на подоконнике Семён молчал. И это молчание было, пожалуй, самым умным из всего, что он сделал за последние дни.

Когда Вера немного успокоилась, Павел налил ей ещё чая. Она взяла стакан обеими руками. Чай уже остыл.

— Он написал, — сказала она.

— Да.

— Значит, не злился.

— Думаю, нет.

— А я злилась.

— И он злился.

— И что теперь?

Вопрос был простой и невозможный. Что теперь, когда человек умер, сообщение не отправлено, суп остыл, звонок не состоялся, извинение найдено уже после? Что теперь делать со всей этой любовью, которая пришла не вовремя?

Семён слез с подоконника.

— Теперь вы можете ответить.

Вера посмотрела на него.

— Куда?

— Туда же.

— Он не прочитает.

— Откуда вы знаете?

Павел хотел сказать: Семён, не надо. Не надо сейчас тянуть это в мистику. Но Вера почему-то не возмутилась. Она посмотрела на телефон, потом на пакет с вещами.

— Что написать?

— Что есть.

— Опять ваши фразы.

— Других нет.

Вера открыла новое сообщение. Старый телефон послушно предложил выбрать адресата. Она выбрала «Папа старый», и Павел вдруг понял, что так она подписала его номер у себя? Нет, это был его телефон. Значит, Селиванов сам подписал какой-то свой второй номер или домашний? Вера заметила его взгляд.

— Это я ему так записала, — сказала она. — Когда он потерял телефон, я настраивала новый. Он ругался, что