Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Павел кивнул.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Я ехала сюда и думала: виноват врач. Вы. Очень удобно. Ненавидеть конкретного человека легче, чем сидеть с пакетом супа и понимать, что ты тоже была гордая, усталая, злая и не позвонила. Я хотела прийти и разнести вас. Правда хотела. В маршрутке даже речь придумала. Хорошую. Сильную. Там было про халат, про равнодушие, про то, что для вас он старик, а для меня отец. Потом увидела вас в коридоре и поняла, что речь не сработает.

— Почему?

— Вы и так знаете.

Павел опустил глаза. Это было хуже обвинения. Когда тебя обвиняют, можно защищаться. Когда человек видит, что ты уже внутри обвинён, защита становится неприличной.

В дверь постучали. Надя заглянула, держа в руках прозрачный пакет с вещами Селиванова. Внутри были тапки, старый свитер, пакетик сушек, иконка, часы на потёртом ремешке, телефон, зарядка, несколько бумажек, носовой платок в клетку и, почему-то, маленький рулетик изоленты. Старые мужчины носят с собой изоленту так, будто мир можно починить, если достаточно крепко обмотать.

— Можно? — спросила Надя.

Вера встала. Взяла пакет. Слишком резко. Потом прижала его к груди. Вещи мёртвого человека обладают странным свойством: они одновременно слишком маленькие и невыносимо тяжёлые. В них не помещается жизнь, но руки всё равно не выдерживают.

— Спасибо, — сказала она.

Надя не ушла сразу.

— Ваш отец вчера вечером просил сушку размочить в чае, — сказала она тихо. — Ругался, что чай слабый. Потом сказал, что в этой больнице даже кипяток с характером. Он был… — Она запнулась. — Он был живой.

Вера кивнула. Нижняя губа у неё дрогнула.

— Да. Он всегда был живой. Даже когда все вокруг уставали от этого.

Надя вышла. Павел подумал, что она специально сказала эту маленькую фразу. Не медицинскую, не обязательную. Просто дала Вере не только пакет, но и кусок последнего вечера отца, в котором он не был диагнозом, а человеком, ворчавшим на чай.

Вера достала телефон. Кнопочный, старый, обмотанный изолентой. Провела большим пальцем по экрану. Он не включился.

— Разрядился, — сказал Павел.

— Конечно. У него всё разряжалось. Телефон, фонарик, тонометр, терпение.

Она почти улыбнулась. Потом открыла заднюю крышку, зачем-то проверила батарею, закрыла. Пальцы у неё дрожали. Не сильно. Так, как дрожит человек, который держится из последних сил, потому что если начнёт плакать, то уже не остановится в этой маленькой комнате с пластиковым цветком.

— Он вас ждал, — сказал Павел.

Вера подняла глаза.

— Не надо делать красиво.

— Я не делаю. Он говорил, что вы одна. Что поругались. Что суп был пустой.

— Он так и сказал?

— Да.

— Упрямый старый…

Она не договорила. Без мата. Даже злость у неё остановилась у края, потому что за краем уже был отец, которого нельзя было окликнуть.

— Вы знаете, что самое смешное? — сказала она. — Я сегодня утром сварила новый. Суп. Проснулась в шесть. Хотя почти не спала. Пошла на кухню и сварила. Как будто если я приду с нормальным супом, он скажет: «Ну вот, можешь же, когда хочешь». А я скажу: «Ешь молча». И всё будет как обычно. Понимаете, я даже морковь резала мелко. Он крупную не любил. Говорил, что крупная морковь — это лень хозяйки, замаскированная под овощ.

Павел представил её кухню. Нож, доску, утренний тусклый свет, кастрюлю, морковь мелкими кубиками, женщину в зелёной куртке, которая варит суп умершему отцу, потому что тело уже знает, а любовь ещё нет. Любовь часто не получает справок вовремя.

— Он бы оценил, — сказал Павел.

— Нет. Он бы сказал, что соли мало.

— Может быть.

— Точно бы сказал.

Они оба почему-то улыбнулись. На секунду. Очень коротко. В этой улыбке не было лёгкости. Только узнавание: да, человек был таким. Не святым, не удобным, не мудрым стариком из открытки. Ворчливым, колючим, живым. И именно поэтому потеря была настоящей, а не литературной.

В дверь заглянул Семён. Без стука, как всегда. В руках у него был электрический чайник.

— Чай будете?

Павел посмотрел на него.

— Семён, это не буфет.

— Очень заметно по обстановке.

Вера посмотрела на санитарa, потом на чайник.

— А можно?

— Конечно, — сказал Семён. — В этой больнице нельзя почти всё, кроме ждать и пить плохой чай. Но я нашёл средний.

Он вошёл, поставил чайник на стол, достал откуда-то три бумажных стаканчика. Павел хотел спросить, почему три, но уже устал удивляться его запасам. Семён налил кипяток, положил в каждый пакетик чая. Чай тут же стал цвета слабой надежды.

— Сахар? — спросил он.

— Нет, — сказала Вера. — Отец пил без сахара. Говорил, сахар портит характер чая.

— Мудрый был человек.

— Вредный.

— Это часто соседи.

Семён поставил стакан перед ней. Потом перед Павлом. Себе налил последний. Сел не за стол, а на подоконник, как человек, который пришёл не вмешиваться, а быть рядом так, чтобы его можно было выгнать, если станет слишком честно.

— Вы его знали? — спросила Вера.

— Немного.

— Когда?

— В последнюю ночь.

Вера посмотрела на него настороженно.

— Вы слышали, как он просил позвонить?

— Да.

Павел почувствовал, как внутри всё снова сжалось. Он резко повернулся к Семёну, но тот смотрел на Веру.

— И вы тоже не позвонили?

Вопрос был справедливый. Даже слишком. Павел впервые подумал об этом не как о защите, а как о настоящем вопросе. Семён ведь был там. Семён слышал. Семён мог взять телефон. Позвонить. Почему не взял? Почему он, который теперь всем приносит воду, тазики, мандарины и странные слова, тогда просто стоял в коридоре?

Семён держал стакан с чаем обеими руками. На его лице не было привычной насмешки.

— Нет, — сказал он. — Не позвонил.

— Почему?

Семён посмотрел на чай.

— Потому что иногда даже тот, кто видит, не может прожить чужой выбор вместо человека.

Павел резко усмехнулся.

— Удобно.

— Да, — сказал Семён. — Очень неудобно.

Вера посмотрела с одного на другого.

— Я не понимаю.

— Я тоже, — сказал Павел.

Семён кивнул, будто это был не упрёк, а хорошее начало.

— Ваш отец просил врача. Не меня. Он хотел, чтобы тот, кто рядом с ним главный в эту минуту, услышал его как человека, а не