Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

на нашу специфическую русскую расхлябанность, неумение работать, беспорядочность, некультурность. Доведению до конца какого-нибудь мелкого дела практического характера Владимир Ильич придавал иногда большее значение, чем десятку постановлений Совета Народных Комиссаров».

Горбунов стесняется сказать, что к постановлениям Совета Народных Комиссаров, к творчеству декретов, к созданным этими декретами ведомствам, комиссариатам – Ленин в последние годы своей жизни относился с невероятным презрением, раздражением и не стеснялся называть декреты «экскрементами». В этом отношении очень характерно его письмо своему заместителю Цурюпе, посланное 21 февраля 1922 г., которое стоит привести, несмотря на неприличие его выражений: «Главное, по-моему, перенести центр тяжести с писания декретов и приказов (глупим мы тут до идиотства) [40]на выбор людей и проверку исполнения… Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте “ведомств”… Ведомства – говно, декреты – говно!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 368–269).

Брата Ленина, Александра, притягивали естественные науки. Владимир Ульянов этим совсем не интересовался. У него было отталкивание от этих наук. Любовь к ним брата он не понимал и высмеивал. А вот языками, и особенно латинским языком, очень интересовался. Интерес к нему пробудил двоюродный брат А.И. Веретенников, преподававший древние языки в симбирской гимназии. В конце концов Ленин так хорошо изучил латынь, что, будучи в шестом классе гимназии, помогал усвоить этот язык одному чувашину-учителю, желавшему поступить экстерном в университет. После смерти Ленина, когда восхищение всем, что делал Ленин, стало обязательным правилом, законом, один советский журнал, анализируя «стиль и строение речей» Ленина, нашел в них полное сходство[41] с приемами и конструкцией речи античных римских ораторов. Поверив в эту чепуху, Крупская в ее «Воспоминаниях» заявила, что после этого она вполне «поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей».

Кроме языкознания, говорят его биографы, юного Ленина привлекали история, география и литература. Он с величайшей охотой писал сочинения. По словам А.И. Елизаровой, они были «обстоятельные, тема хорошо разработана и изложена хорошим литературным языком». Директор симбирской гимназии Ф.М. Керенский (отец А.Ф. Керенского), преподававший в старшем классе словесность, «очень любил Володю, хвалил постоянно его работы и ставил ему лучшую отметку».

Похвалы, в том нет сомнения, разжигали усердие его очень самолюбивого ученика. В числе своих способностей он увидел еще одну: легко писать сочинения, умение письменным «глаголом жечь сердца людей». Именно на эту тему – строфу из «Пророка» Пушкина – Ф.М. Керенский, внушивший своим ученикам любовь к Пушкину, однажды заставил их написать сочинение. Позднее писательство, приобретая характер революционной разрушительной проповеди, превратилось у В. Ульянова в страсть, соединенную, как у всех проповедников, с верою в себя, познавшего абсолютную непреложную истину. Все события, почитавшиеся им важными, вызывали у него автоматический рефлекс – немедленно взяться за перо, писать, поучать, проповедовать. Он мог писать во всяком положении и при всех обстоятельствах. В июле 1917 года, скрываясь от ареста, он прятался несколько дней на чердаке дома рабочего Емельянова недалеко от Сестрорецка. Он писал и там в самой неудобной для этого обстановке. Он мог писать очень много, очень быстро, очень легко, и то, что он написал, стало действительно «жечь сердца людей». Но был ли у него литературный талант? Живо написана его книжка «Что делать?». Неплохо написан очерк «От какого наследства мы отказываемся?». Даже начиненному цифрами и таблицами исследованию «Развитие капитализма в России» он сумел придать какой-то читаемый вид. Однако вот что характерно: для тем, для всего, что вне политики и экономики, у него совершенно не было слов. Тут он немой. Он попробовал нам однажды рассказать о впечатлении от первой встречи с горами и с океаном, почувствовал, что этого сделать никак не может, и рассмеялся: «Это не по моему департаменту». Первым своим произведениям (1894–1902 гг.) он старался придать возможно лучшую литературную форму. Для этого он два раза переписал, отделывая, весь текст «Развития капитализма в России», два раза переделывал «Что делать?» и, оставшись им недовольным, в предисловии к книжке извинился «за громадные недостатки в литературной отделке». Позднее таких извинений он уже никогда не делал и о стиле, о литературной обработке перестал заботиться. Некоторые его вещи, особенно газетные статьи, написаны так неряшливо, таким грубым, трафаретным, бедным языком, что коробили даже больших его почитателей. «Нельзя не пожалеть, – писал Ольминский, – что наш идейный вождь так пренебрежительно относится к литературной форме и литературной обработке своих мыслей» («Вестник жизни», 1918 г., № 2).

Вид на Губернскую гимназию в Симбирске. Вторая половина XIX в.

Выдумки о ранней революционности Ленина

Для биографов Ленина крайне важно точно установить, когда, в какой обстановке, под чьим влиянием юный Ульянов начал усваивать революционные идеи, стал на дорогу, на которой началось его превращение в Ленина. Конечно, незачем останавливаться на кем-то пущенных словах, что уже в семь лет он страстно декламировал стихи о богачах и бедняках. Поищем указаний более серьезных. Некоторые биографы Ленина сообщают, что семью Ульяновых в Симбирске посещали политические ссыльные, в частности доктор Кадиан, и юный Ульянов, присутствуя при разговорах взрослых на общественные темы, стал очень рано заражаться оппозиционным духом. Такой дух в семье будто бы поддерживался и развивался его отцом. В Кокушкине, гуляя с детьми в поле, Илья Николаевич пел с ними революционные песни. Последние годы своей жизни И.Н. Ульянов в глазах начальства стал политически подозрительным человеком. В начале 80‐х годов исполнилось 25‐летие его службы; согласно установленным в Министерстве народного просвещения правилам, он мог остаться на своем посту еще пять лет. Однако его оставили только на год. Больше того: готовилось увольнение его со службы, грозившее ему «перспективой остаться с большой семьей без заработка». Оппозиционеркой, намекают биографы, была и мать Ленина: она отказалась принять звезду, которой правительство после его смерти наградило ее мужа.

При ближайшем рассмотрении вся эта серия намеков и сообщений оказывается ложной. Пропагандистское, сознательно извращающее факты Diehting[42] здесь совершенно заслоняет Wahrheit[43]. Начать с того, что политические поднадзорные семью Ульяновых не посещали. Что же касается Кадиана, привлекавшегося по обвинению в политическом преступлении в 70‐х годах к суду и оправданного, он в Симбирске, городе «штиля на суше», превратился в такую божью коровку, что говорить о революционном влиянии его на кого-либо не приходится.

Отсутствие малейших связей И.Н. Ульянова с политическими поднадзорными категорически подтверждает и А.И. Ульянова-Елизарова: «Илья Николаевич, – пишет она, – как ведавший крупным отделом народного образования не мог, конечно[44], вести знакомства с поднадзорными, если хотел удержать за собою работу, а в ней сосредоточивался главный смысл его жизни».

Нужно до непростительности исказить факты, чтобы изображать отца Ленина человеком, развивавшим в своих детях оппозиционность к предержащим властям. По словам его хорошо знавшего Делярова (члена 2‐й Госуд. думы), И.Н. Ульянов, не будучи «ретроградом и консерватором старого