Антон Чехов - Полина Ребенина

Корней Чуковский отмечал необыкновенное богатство чеховского творчества: «Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания сочинений Чехова вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи, чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги – например, Гончарова – рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц. Не верится, что все эти толпы людей, кишащие в чеховских книгах, созданы одним человеком, что только два глаза, а не тысяча глаз с такою нечеловеческой зоркостью подсмотрели, запомнили и запечатлели навек все это множество жестов, походок, улыбок, физиономий, одежд и что не тысяча сердец, а всего лишь одно вместило в себе боли и радости этой громады людей».

Хотя и упрекали Чехова либералы и демократы за отсутствие «глубокого содержания» и «идейности», за то, что не звал он никого на баррикады в своих рассказах, но и они восхищались его творчеством. Несмотря на критику чеховской драматургии, зачитывался его рассказами и повестями и Лев Толстой, который даже признавал, что «Чехов – это Пушкин в прозе».

Но ведь в России были тогда времена особые, годы подготовки к ниспровержению царской власти, к разрушению всех государственных основ. Тогда требовали наши ведущие публицисты от литераторов вскрывать лишь «язвы общества» и призывать народ на баррикады. А если никаких «язв» не видишь, то уж лучше их выдумать, чем изображать гармонию окружающего мира. И тут вдруг появился Чехов, который с огромным талантом описывал настоящую жизнь со всеми ее противоречиями и сложностями, но совсем не социальными, а общечеловеческими. И не закрывал глаза на все прелести жизни, ее лиризм и радости, за что критиковали его жестоко. Но лишь до поры до времени, до тех пор, пока не поняли огромную силу его таланта и непрерывно растущую популярность. Тогда решили хитроумные либералы изменить тактику и привлечь Чехова в свой лагерь, завлечь в свои сети. Но им это не удалось, всегда оставался Чехов самим собой. И не имело значения, где он печатался – в консервативной суворинской газете «Новое время» или же в либеральном журнале «Русская мысль».

Несомненной жизненной удачей была встреча Чехова с издателем Сувориным, который заметил великий талант Чехова и поддержал его на творческом пути. Суворин восхищался им и как личностью, именно он говорил о Чехове: «Кремень-человек». И все сделал, чтобы создать условия для расцвета этого уникального дарования: позволил писать, не ограничивая себя временными рамками, и щедро оплачивал его труд. И дал возможность отдавать своему творчеству столько времени, сколько требуется. Не спешить, не строчить на колене или на полу бани, как бывало раньше, а углубляться и творить. С этого времени стали произведения Чехова более серьезными, глубокими, осмысленными, объемными. Уже не только смех или улыбку вызывали, а заставляли глубоко задуматься, сопереживать и даже плакать.

Корней Чуковский не только описал жизненный и творческий путь Чехова, но, что важнее, сумел понять глубокую сущность его личности. Именно он впервые отметил наличие у Чехова огромных жизненных сил, непоколебимой воли и трудолюбия. И все его гениальное творчество – это «проявление кипящих в художнике жизненных сил», а всякое зрелое произведение А. П. Чехова – это «живой организм». Очевидно, такой огромный, бурлящий внутри талант толкает человека на разного рода подвиги. И не только в литературе. У Толстого – это севастопольские бастионы, крупные эпохальные произведения, а в последние десятилетия философские размышления о религии и смысле жизни. У Пушкина и Лермонтова – это внутренне бурление, которое заставляло их по жизни ходить как «по лезвию ножа» и временами, казалось, чуть ли не искать смерти. У Чехова же внутреннее кипение подтолкнуло его к тяжелейшему путешествию на Сахалин, когда надо было проехать тысячи верст по ужасным дорогам, чтобы понять, узнать и описать лишения каторжан на злополучном острове. И заставило взвалить на себя ответственность за большую семью. Оно же толкало писателя к частым путешествиям и к постоянному общению.

Чехов уже давно был нездоров, но не придавал этому значения. Его сильная неутомимая натура все время на подвиги толкала. Пока не случилось в 1897 году рубежное событие – тяжелое легочное кровотечение в ресторане «Эрмитаж». Это стало тем Рубиконом, с которого вся его жизнь вынужденно пошла по иному пути. Теперь уже не он распоряжался своей жизнью, а его тяжелая болезнь, чахотка, диктовала свои условия. Врачи требовали, чтобы он с этого времени жил вполсилы – оставил врачебную практику, писал меньше, переехал жить из средней полосы России в нелюбимый Крым. Периодически он чувствовал себя плохо – изнуряющий кашель, лихорадка, кровохарканье.

Но признавать себя тяжело больным не хотел, не мог сдаться, не тот был характер. Хотя по требованию врачей вынужден был переехать в нелюбимую Ялту. И от врачебной практики отказался. Но от творчества отказаться не мог.

По мнению известных врачей, как живших в одно время с Чеховым (А. А. Остроумов), так и наших современников (доктор Е. Б. Меве), в рекомендациях, данных Чехову, по-видимому, имела место врачебная ошибка. В лечении пациентов в первую очередь должен иметь место индивидуальный подход и на первом месте должна стоять заповедь Гиппократа: «Не вреди». В случае же Чехова применялся рутинный, общий подход – южный климат и обильное питание.

Но ведь не только Чуковский, но и другие «чехисты» отмечали, что внутренние силы – не только психические, но и физические – были у Чехова огромные. Потому и течение болезни было необычным. Даже современные врачи, изучая его историю болезни, отмечают удивительно высокую сопротивляемость чеховского организма: после начавшегося кровохарканья, а значит, образовавшейся в легких каверны, как правило, живут больные не больше трех лет. Что и произошло с его братом Николаем. Но Чехов жил в той же ситуации еще около 20 лет. И воспалений легких у него не наблюдалось, лишь небольшие, быстро проходящие плевриты. Потому и жить его можно было оставить в Подмосковье, в крепком, пусть и морозном климате, вместо сырой ветреной Ялты. И зимовал бы он в теплом деревянном подмосковном доме вместо продуваемой всеми ветрами ялтинской дачи, где зимой часто было не больше 12 градусов.

Его здоровье в Ялте все ухудшалось. Потерял