Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

наушничать и подличать. А все конфликтные ситуации в коллективе разрешались простейшим образом: вызывались обе стороны конфликта, а порознь дело не слушалось.

Никогда нельзя было понять, как этого большого, теплого, жизнерадостного человека выбрала такая подлая болезнь. Рак.

По нему никогда и ничего нельзя было подумать. Он остался таким же, каким был всегда. Можно перечислять эпитеты, но дело не в том, был ли он веселым или строгим. Это называется одним словом – он остался мужчиной. Просто он стал отсутствовать на работе чуть чаще и чуть подольше. Его лечили сперва в Лондоне, потом в Германии. Врачи отказывались от продолжения лечения поступательно.

Не было ни одного человека, который прежде был связан с Лешей и добился успеха в жизни, который не пытался бы ему помочь. За два месяца до того, как наступила развязка, стало ясно, что помочь может лишь чудо. Игорь Малашенко, некогда главный энтэвэшный начальник, в силу известных причин давно живущий в США, раздобыл какое-то фантастическое лекарство и срочно прислал его в Москву со своим помощником. У помощника не было визы. Кто-то еще приехал встречать лекарство, договорившись с таможней о беспрепятственном проносе через границу, без волокиты…

Разумеется, ничего не помогло.

В последний раз я видел Буркова на работе через две-три недели после того, как мы вернулись с афинской Олимпиады. Мне кажется, мы должны считать, что он победил свою болезнь. Он не позволил ей, вопреки всем прогнозам медиков, оторвать себя от дела своей жизни, пока не закончился этот гигантский, рекордный для нас проект – Олимпиада в Афинах. Он был на месте, хотя каждый день в определенный момент температура у него подскакивала до сорока, нужно было сбивать. Никогда ничего нельзя было сказать со стороны. После того случая он приехал на работу только один раз. Приехал, потому что для него это было формой самоутверждения. Приехал – и смог пробыть только час. Только в этот момент нам, близким коллегам, стало все ясно. В дурные прогнозы мы уж и не верили, потому что Леша их уже раз сто к этому времени побеждал.

А потом он умер.

Я вспоминаю его неподражаемую улыбку. Я вспоминаю его суровый взгляд. Я вспоминаю его голос по телефону. Я вспоминаю его с телефоном у уха – очень часто заставал его звонящим в Питер маме (стандартное обращение: «Привет, мамуха!»). Я помню, как он мягчил «г», приговаривая – да бога ради.

Его нет. Как настоящий мужик, он оставил после себя дело. Дело. ДЕЛО. Оно стоит, не падает, оно процветает.

Вот бы и каждого из нас вспоминали так. Вот было бы счастье.

Sports.ru, 21 ноября 2006 г.Андрей Леонидович Разбаш (1952–2006)

Зрители не знают Андрея. Он никогда не стремился работать в кадре, когда это началось в его жизни – он, конечно же, делал эту работу здорово, однако самым лучшим ведущим он никогда не был и никогда не стал. Его появление в кадре, по-моему, – это одно из самых искренних проявлений такой лицемерной, в общем-то, субстанции, как телевидение. Разбаш заменил убитого Листьева в «Часе пик», и логика этой замены была в том, что друг заменил друга. Это там, «на ящике», все знали, кто такой Андрей. Человек, который стоял за успешным воплощением абсолютно всех ВИДовских проектов. Кому, как не ему? И хватит, дескать, этого детского позерства – не мое, не мое этот самый кадр…

Я пришел работать во «Взгляд» в 22 года. Непонятно как и непонятно зачем – по сути, мимо проходил и как-то вот остался. Разбаш редко бывал в офисе «Взгляда» на Ильинке, но узнал я о нем раньше, чем увидел. Он присутствовал в мельчайших деталях всего процесса – не столько по нему, сколько даже просто по имени его сверялось все, что делалось. А что бы сказал Разбаш? А что он сказал об этом в прошлый раз?

Он никогда не говорил много. Наверное, это качество, свойственное многим людям с техническим образованием. Он прямо с сути всегда начинал. Именно поэтому я не смогу сейчас вспомнить, что именно он говорил мне, когда случалось говорить, о первых моих материалах, но никак не забыть, что каждая такая рецензия очень емко и ясно указывала, так сказать, дальнейший путь развития на месяц-другой вперед.

Этому можно научиться, в принципе, – все это знать и вот так говорить. Впоследствии, когда я постепенно вживался в шкуру руководителя коллектива, все большего, все разраставшегося, я часто представлял себя Разбашом. Говорил как он. Но не во всем. Дело в том, что Андрей, помимо своей редкой ясности, обладал еще и другим даром – он был всегда позитивен. Без сюсюканья при этом.

Так кто же он был, спросите вы? А вот он был олицетворением телевидения. Не в последние годы своей карьеры, наверное. Самые большие дела остались позади. Я уверен, что не навсегда, но просто невозможно же всю жизнь только тем и заниматься, что генерировать и воплощать, да еще безошибочно. Разбаш и был тем телевидением, из которого выросло практически все нынешнее живое. Он был человеком, способным провести удачную идею от зародыша до мельчайших подробностей воплощения. До нюанса в декорации. До детали в освещении. У него было чувство гармонии, которое умножалось на абсолютное знание телевизионной технологии. И плюс к этому – всецелое влияние на людей, которые смотрели на него как на бога. Такого причем бога, не в силах и не в терновом венце – увлеченного творчеством, делающего что-то у вас на глазах. Вот чему научиться удалось и что я считаю для себя главным уроком Разбаша навсегда – умение воспринимать ситуацию в целом. Будь это жизненное затруднение или телевизионный проект.

Пока я работал во «Взгляде», я никогда не был в первых рядах. Там я был молодой, мне не поручалось самого главного, а когда я созрел, так вышло, что я уже перешел работать на НТВ. Так что Разбаш лично меня не пестовал и не выхаживал, я сам стремился урвать от общения с ним побольше да кусками. Но вот помню, что, когда, вернувшись с Евро–2004, где отработал очень для себя удачно, просто вдохновенно, я столкнулся с ним у лифтов, его похвала, как обычно, очень короткая, емкая и конкретная, стала для меня самой важной наградой. Разбаш признал меня состоявшимся. Он сказал, что это было взросло и по-настоящему круто. Сказал, как всегда, буквально освещая меня своими огромными, по-мужски добрыми глазами.

Ему очень хотелось нас, молодежь, чему-то централизованно и системно поучить. Но времени не хватало, естественно, никогда. В итоге в мою бытность было две разбашовские лекции, на вторую я не пришел, потому что были какие-то неотложные дела в институте, а первую я помню до сих пор. Речь в конце концов зашла, конечно, об очень точечном телевизионном умении, но начал Андрей с музыки. Он поставил песню «Пинк Флойд»