Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

ГЮ: И давайте что-нибудь последнее, третье, важное. Набоков, Олейников…

ВУ: Я вспоминаю Олейникова и начинаю улыбаться всегда. Меня прет. А Набоков… Ну, Пушкина, конечно, некрасиво говорить, хотя Пушкин, безусловно, – это что-то совершенно удивительное. Ведь невозможно читать поэтов – современников Пушкина. Они говорят на другом языке. Это другой русский язык, хуже канцелярита сейчас воспринимается.

ГЮ: У Жуковского, который все-таки хоть и постарше Пушкина, но его современник, есть тексты, которые читаются совсем как новенькие, которые не постарели. Баллады Жуковского – они норм. Но в целом да, конечно, Пушкин – создатель современного русского языка, о чем мы редко вспоминаем.

ВУ: А вы знаете великий литературный анекдот про Василия Андреевича Жуковского?

ГЮ: Про сарай и про глагол? Повелительное наклонение глагола? Давайте уж теперь расскажем, а то что же мы…

ВУ: Он же был воспитателем царских детей, учителем. И вот будто бы за семейным ужином одна из великих княжон сказала батюшке: я сегодня слышала на конюшне новое слово. Я не знаю, что оно означает, – это слово «х…». Батюшка, значит, поперхнулся, естественно. Такой: а вот же у нас Василий Андреевич, он же у нас все-таки преподаватель – он сейчас тебе и объяснит. И Василий Андреевич будто бы по легенде откашлялся и сказал: Ваше Высочество, есть в русском языке глагол «совать». В повелительном наклонении глагол «совать» звучит «суй». А есть глагол «ховать» – простонародная форма глагола «прятать». Соответственно, повелительное наклонение глагола «ховать» будет «х…». Но вообще, говорит, слово простонародное, лучше его не употреблять. И заканчивается все тем, что по окончании ужина государь-император подходит к Василию Андреевичу Жуковскому, достает из кармана золотые часы и говорит: молодец, Василий Андреевич. И в карман.

ГЮ: В моем варианте анекдота была золотая табакерка.

ВУ: Или табакерка, да, совершенно неважно. В общем, дельный был мужик. Кого же третьим назвать?..

ГЮ: Пушкин у нас пройдет со звездочкой, потому что дерево – береза, Россия – наше Отечество.

ВУ: Я недавно смотрел интервью Юрия Стоянова. Он обратил внимание, я никогда не задумывался, насколько Пушкин монтажен. Это уже кино: «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…» Потом флешбэк: «Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых…» Друзья Людмилы и Руслана, герои моего романа, сейчас я вас познакомлю. «Онегин, добрый мой приятель, родился на брегах Невы, где, может быть, родились вы или гуляли, мой читатель. Там некогда гулял и я, но вреден север для меня».

ГЮ: И тут же комментарий Лотмана на десять страниц.

ВУ: Да. «Месье Лябе, француз убогий, чтоб не измучилось дитя, учил его всему…» Это же картинка. «…Всему шутя, не докучал моралью строгой, слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил». Сейчас ведь не понимают, почему он водил его в Летний сад гулять.

ГЮ: Вы знаете, что такое детский праздник?

ВУ: Нет.

ГЮ: Вот. Комментарий Лотмана прошел мимо вас. «Там будет бал, тут детский праздник, куда поскачет наш проказник?» Казалось бы, что двадцатилетнему Онегину делать на детском празднике? Он уже большенький мальчик. Оказывается, это было такое мероприятие тренировочное. Девочек, которые еще не невесты, нужно было учить вести себя в свете и танцевать. И «детский праздник» – это праздник для девочек, будущих невест, на который приглашали уже взрослых молодых людей, которые должны были с ними тренироваться, то есть танцевать, разговаривать, учить их вести светскую беседу.

ВУ: Ну, в силу специфики своей работы я про тренировки-то понимаю, да. Мне пришло в голову, что назвать. Я назову Булгакова. Для меня совершенно колоссальным потрясением было «Собачье сердце». Я просто помню, как его прочитал. Я учился в Ленинском пединституте, соответственно, и, как иногда бывает, есть какая-то книга по какой-то из дисциплин, которую ты никогда не будешь покупать – она есть в читальном зале. Вот на нее записываются, потому что нужно две недели. Я захожу, и оказывается, что надо подождать. А тогда же, собственно говоря, все это публиковалось в журналах. Я взял почитать журнал «Знамя» с «Собачьим сердцем». И ушел из читального зала через пять часов. Я не отрываясь, не вставая, прочитал эту книгу. И, конечно же, это было абсолютно тотальное впечатление. Такое погружение, такой вот щелчок. Я еще на филфак поступил в это время. Вдруг выяснилось, что то, что мы считали литературой, – это даже не половина литературы, какая-то небольшая часть. И вот это все сразу бац – и обрушилось. Совершенно феноменально.

ГЮ: Спасибо вам огромное, Василий. Прекрасный совершенно, счастливейший разговор. С вами можно разговаривать вечно. Спасибо.

ВУ: 90 минут, 2 тайма по 45.

Мастер некрологов

Что мне Яшин? Кто мне Яшин?

Я никогда не видел, как он играет. Хроника и купленный давным-давно, еще в видеокассетную эпоху, матч столетия английского футбола – не в счет. На кассетах мы смотрим кино, а не спорт. А Яшина любят и помнят как спортсмена, а не как артиста кино.

А мне все это взять неоткуда!

Яшин умер в шестьдесят. В возрасте, до которого мне еще надо дожить, конечно, но который я все-таки к себе вполне в состоянии примерить. Черт! Я не хочу в шестьдесят. Рано! Хотя… Не я это решу. Надо благодарно принимать.

Вообще безвременная смерть – штука драматичная, но не редкая. Есть и более впечатляющие примеры. Гастелло, к слову. Не трогает совершенно.

Может быть, мы сами себя как-то накручиваем? Что вот, мол, был у нас Яшин? И еще Гагарин? И больше практически никого, кого бы знал весь мир, кроме Джо Сталина, который, в отличие от этих двоих, никем не любим; ну, а «из раньших» был уже Лев Толстой…

Это же так по-нашему. У своего любимого автора, Игоря Свинаренко, я вычитал недавно (там не авторская была мысль, а один из персонажей в диалоге говорил), что нас, русских, никто не любит. Причем – как и всех. Но нам важно, чтобы все-таки любили, и поэтому мы себе в этом не признаемся…

Странная мысль. Я с ней не согласен, но вот поселилась же в голове и думается там сама собой. Сидит внутри провоцирующим таким витамином. Но я отдалился от сути.

Почему я задаюсь этими вопросами о Яшине? Потому что я не понимаю, отчего он для меня так много значит. Вот не хочу сейчас обсуждать ту историю, но она мне нужна для описания чувств: когда я узнал об оскорбляющем память Яшина баннере где-то на футболе, мне стало тоскливо. Захотелось сделать что-то наоборот. Защитить.

Не нахожу разумного объяснения этому желанию. Ведь я никогда не видел Яшина, не разговаривал с ним, не слышал его мнения по вопросам, которые меня волновали. Мне было 18 лет, когда он умер от гангренозного осложнения, – и у нас не было ни одной общей темы для диалога. В футбол он уже не играл. А других общих тем даже не наклевывалось.

Может быть, вот в чем дело. Как-то давно заметил я, что,