Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

ВУ: Вы знаете, это может показаться снобистским каким-то хвастовством, но меня иногда просто при чтении этого писателя вот что-то пронзает. Я не могу сказать, что это на меня похоже или что я так чувствую. Может быть, я так чувствую, впрочем, это как раз, возможно, именно это и есть, но я не в состоянии этого объяснить. Я из Набокова состою. И как я из него состою, тоже я могу только сам себе объяснить. Но меня иногда вот просто пронзает, причем вещь, которая никакого отношения ко мне иметь не может.

ГЮ: А вы из какого Набокова состоите? Набоков же довольно разнообразен.

ВУ: Ну, в первую очередь я состою из Набокова дололитного периода, потому что просто это то, с чего… Набокова же тоже не было в моем детстве. Это не издавалось. И вот вышел черный четырехтомник небольшой. Просто для меня долгое время весь Набоков в этом-то и заключался. «Лолита» вышла уже потом.

ГЮ: Мой главный Набоков в жизни – это «Дар». «Дар» – это роман, который я читаю по циклу раз в пару лет.

ВУ: Меня даже заставили написать то ли тридцать, то ли пятьдесят любимых книг, и у меня «Дар» был на первом месте. А «Три мушкетера» – на втором.

ГЮ: А «Властелин колец»?

ВУ: Это я не помню уже просто. Может быть, даже по книгам его разбивал. Причем я помню, как выбирал, что поставить на первое место. Потому что я решил, что на первом месте все-таки должна быть книга, которую не все читали.

ГЮ: А вы видели замечательный комментарий к Набокову Александра Долинина?

ВУ: Да, у меня есть. Мои студенты подарили мне однажды.

ГЮ: Я воспользовалась им как легитимной основой, чтобы перечитать «Дар» еще раз. Потому что «Властелина колец» перечитывала, ну, как-то я его уже сама наизусть знаю, а вот детям вслух почитаешь, и вроде как можно. А вот Долинин написал комментарий к «Дару» – вроде как еще разок можно почитать.

ВУ: Нет, «Дар» – это удивительно. У Набокова совершенно феноменальные приключения, конечно же. В частности, в «Даре» это недоделанное стихотворение, когда роман про Чернышевского начинается с конца сонета и заканчивается началом сонета, да? У него же там есть прекрасное переложение марксизма в стихах. Ну вот, послушайте, а если не «Дар», то что?

ГЮ: «Пнин».

ВУ: «Пнин» да, но для меня после «Дара» – «Подвиг».

ГЮ: «Подвиг» – любимая книга моего сына. Я понимаю, что я ее прочитала очень поздно. Он прочитал ее в семнадцать лет, и она абсолютно его потрясла. Потому что это роман, который про молодого человека для молодого человека. А я почему-то его прочитала уже крепко за тридцать, и он был для меня… Это был такой для меня роман про другого. Не про меня, а про другого. А «Пнин» – роман про меня. Я очень в нем чувствую себя уместно.

ВУ: Академическая среда. Да. Я вам объясню. Я назвал «Подвиг» для того, чтобы привести один пример. Главного героя зовут Мартын. И мы же понимаем, что это дворянская семья. Он потом учится в Англии. Это энглизированный период дворянской жизни. Мартин на самом деле его звали, да? И он живет жизнью Мартина, но при этом он Мартын. А Мартын – это же не просто русское, это деревенское, какое-то якутское имя. Вы, может быть, не обращали внимания, но в Якутии человека могут звать Никандр, например. И это имя, когда задумываешься… Как он вообще это нашел? В имени целая вселенная. Все противоречие парня, который родился в одной стране, должен жить теперь за пределами этой страны в другой и хочет туда вернуться. Кем ты туда вернешься? Мартином? Мартыном?..

ГЮ: Как мы знаем, вернулся он туда ненадолго, боюсь я.

ВУ: Мы об этом догадываемся. И, скорее всего, так оно и должно быть. И опять-таки это совершенно не связанные друг с другом произведения, но это одно из самых знаменитых стихотворений Набокова. «Бывают ночи: только лягу, в Россию поплывет кровать, и вот ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать». Но это Мартына, наверное, да.

ГЮ: Он сам в эту кровать улегся и на ней отчалил, еще подгребая лапками.

ВУ: В параллелизме судьбы Мартына с этим стихотворением на самом деле сосредоточен самый большой оптимизм. Потому что если бы его убили, он бы не написал стихотворение об этом.

ГЮ: Пожалуй. Я буду опираться в этом месте на ваш оптимизм ввиду отсутствия собственного. Виден в вас Набоков, не скрою. А дальше?

ВУ: У меня есть любимый поэт. Не допускаю мысли, что вы его не знаете, но для меня он «русский Винни-Пух». Это Николай Макарович Олейников. Я нежно в него влюблен. Во-первых, у него было удостоверение в том, что он красивый.

ГЮ: Тут, кстати, я задумалась, потому что никогда в жизни не видела портрет.

ВУ: У него, я бы сказал, лицо, которое легко себе представить в качестве положительного героя в советском фильме. Естественно, его расстреляли, и совершенно непонятно за что и непонятно как.

ГЮ: Ну, как их всех, в принципе.

ВУ: «В чертогах смородины красной живут сто семнадцать жуков, зеленый кузнечик прекрасный, лесная блоха и семнадцать сверчков. Каким они воздухом дышат! Как сытно и чисто едят! Как пышно над ними колышет смородина свой виноград!»

ГЮ: А я удивительным образом очень люблю у Олейникова текст прозаический. Не знаю, знаете ли вы его – про часы в коробочке. Это абсолютно волшебная детская история про детей. Мальчик и девочка поссорились, а у девочки были любимые часы. И мальчик забрал у нее часы, положил в коробок и закопал его где-то. И забыл где. А они уже десять раз помирились и его ищут. И находят благодаря котику, который думает, что это мышка скребется под землей. Одновременно какая-то абсолютно простая детская сказочка, совершенно реалистичная, и в ней есть то же самое, вот это «зеленый кузнечик прекрасный». Почему кузнечик «прекрасный»?.. Волшебное ощущение безумия, которое тут совсем рядышком.

ВУ: Лирическое стихотворение. «Однажды красавица Вера, одежду откинувши прочь, вдвоем со своим кавалером до слез хохотала всю ночь. Действительно весело было, действительно было смешно, а вьюга за форточкой выла, и ветер стучался в окно». Я обожаю этого поэта абсолютно.

ГЮ: Довольно неожиданный выбор. И обычно уж если кто любит обэриутов, то любит либо Введенского, либо Заболоцкого. Олейников всегда как будто бы немножко в тени.

ВУ: Заболоцкий очень долго прожил для обэриута. И он, конечно, написал много стихов, которые не вписываются в обэриутское. Хотя, конечно, «Свадьба» его прекрасная совершенно. А вы не помните номер телефона Хармса, нет?

ГЮ: Боюсь, что даже не знаю.

ВУ: Ну, у него был этот жанр коротких записок. Он говорит: мой телефон очень легко запомнить – 32 зуба и 8 пальцев. И не забудешь этого уже никогда. Вот будешь с