Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

У меня часть библиотеки находится в доме моих родителей. Ну, папы нету, мама жива, слава богу, и более-менее здорова. А соответственно, у меня еще есть загородный домик небольшой и квартира, в которой я живу. Вот есть книги, которые я хотел бы иметь в каждой своей квартире, чтобы взять с полки просто и начать читать. Я куплю себе еще «Сильмариллион» обязательно.

ГЮ: А вы читаете бумагу?

ВУ: Вы знаете, последние года три я вообще крайне мало читаю, к сожалению.

ГЮ: А что случилось?

ВУ: Во-первых, я потихонечку-потихонечку стал чувствовать, что хуже вижу. Во-вторых, чтение романов все-таки заменяет смотрение сериалов.

Автор поэмы

ГЮ: А комментатор – это какой-то особый человек? То есть это такая глубинная идентичность?

ВУ: Ну, если не считать профессий технического свойства, которые требуют компетенции в компьютерной технике и так далее, то в гуманитарном смысле комментатор – самая что ни на есть телевизионная профессия. Потому что, с одной стороны, ты являешься главным действующим лицом внутри своего жанра. С другой стороны, ты не знаешь, что произойдет в следующую секунду, и ты точно не главное действующее лицо в том, на что смотрит зритель. Это удивительная школа, потому что, вообще говоря, телевидение – оно такое довольно эгоцентричное в первую очередь. А тут все висит на тебе, но ты не главное действующее лицо.

ГЮ: Ты немножко как осветитель, я бы сказала. То есть направляешь прожектор, подсвечиваешь, фокусируешь внимание зрителя, притом что он смотрит не на тебя.

ВУ: Я когда-то давно увидел промо какого-то фотоаппарата нового поколения, в котором ты уже после съемки можешь на чем-то сфокусироваться. Не знаю, стали они мейнстримом или нет, я не люблю фотографировать, у меня просто телефон. Но можно так сравнить, да, совершенно верно. Иногда можно по этому поводу над знакомыми футболистами издеваться.

ГЮ: Как реагируют знакомые футболисты?

ВУ: Они всегда реагируют одинаково, потому что футболисты же играют, когда идет репортаж. И они потом узнают все в пересказе, а пересказы всегда очень прихотливые. Но можно, например, провести репортаж и вообще не называть какого-то одного человека.

ГЮ: А это потом замечают?

ВУ: А потом говорят: «Что-то незаметен был на поле совершенно, какой-то неудачный матч провел…» Но это я, может, раза три себе в жизни позволил.

ГЮ: Это что же надо было вам такого сделать, чтобы вы так обращались с игроком?

ВУ: Выпендриваться слишком много. Однажды я сделал репортаж, в котором ни одного футболиста и названия команды-соперника ни разу не назвал.

ГЮ: Есть писатели-модернисты, которые любят написать роман, не используя букву «е», или роман, состоящий из одного предложения. Это тоже какой-то такой спорт высоких достижений.

ВУ: Может быть, вы не знаете, но я автор поэмы.

ГЮ: Нет, вот этого я о вас не знаю.

ВУ: Я действительно написал поэму. Это поэма о молодом футболисте, который жил где-то под Ставрополем. Довольно депрессивный регион, извините, ставропольчане. Кругом ребята нюхали, что полагается нюхать, пили алкоголь – а вот он был про футбол. Он спал с футбольным мячом, и был у парня талант. В пятнадцать лет он проявил себя на каких-то соревнованиях, его взяли в молодежную сборную, а в семнадцать он уже подписал контракт с московским «Спартаком». Это сюжет поэмы. Такой «родной брат футбольного мяча». А потом он приехал в Москву – и тут сразу деньги, кабаки, бабы довели до цугундера. Короче говоря, выше дубля он так и не сыграл за «Спартак». Вот об этом поэма. Там всего две строки.

ГЮ: Это очень, я бы сказала, дзенская поэма. Дзенский коан, когда целая поэма уложена в две строки.

ВУ: Послушайте, чем поэма отличается от стихотворения? Образ героя должен быть дан в развитии, я помню это по определению из учебника соответствующего. Я же говорю, что выше дубля он так и не сыграл. А поэма такая, две строчки всего: «Из дубля – <неразборчиво> бля». Вот и все.

ГЮ: Я же говорю, дзенский коан. Тут явный хлопок одной ладонью.

ВУ: Это футбольная лексика. На футбольном поле и в операционной по-латыни не разговаривают.

Филология

ГЮ: «Сильмариллион» – это же на самом деле такой компендиум сюжетов, не одна история.

ВУ: Там есть сцена, которая просто до повышенного сердцебиения всегда. Это момент, когда эльфы потерпели очередное сокрушительное поражение и когда кажется, что уже нет ни единого шанса. И тогда верховный король эльфов Финголфин садится на коня, мчится к воротам – это еще даже не Мордор, это Тангородрим, – и вызывает Моргота на бой. И, естественно, погибает, конечно же, погибает, но наносит ему ужасную рану, после которой он <Моргот>, вот ведь удивительная оказия, становится на всю жизнь хромым, то есть становится наконец-то сатаной. И когда Финголфин один, без войска, мчится, и там даже говорится, что те, кто это видел, думали, что это несется Ороме. А Ороме – это тот из Валаров, который, если я правильно понимаю, бог охоты – тот самый Валар, который, не будучи самым сильным, в гневе мог победить кого угодно. Я сейчас вам рассказываю, и у меня дыхание перехватывает.

ГЮ: И ведь эта сцена откликается в самом конце «Властелина колец», когда Арагорн приводит войско из Гондора под стены Мордора и вызывает на бой Саурона. Я это всегда воспринимала как зеркало: с чего началось, чем кончилось.

ВУ: Читатель знает, что Арагорн блефует и отвлекает на себя внимание. А вот такого экзистенциального порыва в этом нет совершенно. Он <Финголфин> знает, что погибнет. Безнадежно. Но вот он мчится…

ГЮ: Мы немного начали говорить о комментаторстве, и у меня вот какой даже не вопрос, а сомнение. Наверное, если мы окинем взглядом всех футбольных комментаторов, то средний нормальный человек вроде меня смотрит финал чемпионата мира по футболу, а финал чемпионата Европы – только если принудят. Меня спроси, каких я знаю комментаторов: я знаю Николая Озерова и Василия Уткина. И удивительным образом и Николай Николаевич Озеров, и вы обладаете очень культурной речью. То есть вы говорите как филолог.

ВУ: Я не нарочно, я просто в принципе так говорю.

ГЮ: Я знаю, но это нельзя подделать. Я тоже говорю иногда так, что люди пугаются. Но я хорошо устроилась – я говорю про книжки. А вы – про самое народное, что вообще бывает во всем мире. И при этом вы говорите про это сложно, литературно, с деепричастными оборотами.

ВУ: А это же неважно, потому что кто воспримет сложность – воспримет сложность. Кто не воспримет сложность – воспримет простоту. Да и всего хватает. Это же полтора часа. Деепричастие – это вообще вещь, которая меня преследует. В принципе, понимаете? Ну, вот есть слова, которые не являются деепричастиями, но при этом так звучат. Вот, например, «батарея».

ГЮ: Что делая? Батарея.

ВУ: В основном моим друзьям в таких случаях всегда кажется, что я шучу. А я не шучу, я с этим живу. Это же на самом деле страшновато немножечко, понимаете? У Бродского в «Представлении» тоже: