Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

Но не сорокет же!!

Глянул попроще. Я так думал.

Вы поймите, мне не жалко. Это просто хроники удивления. Сорок – это стартовая сумма…

И тогда, удрученный, я посмотрел на дизайнерскую полку. Мне глянулся железный чайник. Красивый.

Я взял его в руки. Потискал. Подумал – мой! К черту Веджвуд. Сойдет!

Внутри нашел ценник. 27.

Знаете, купил.

Во-первых, красивый.

Во-вторых, прежний, фарфоровый, прослужил без малого 20 лет.

А этот железный.

Он не разобьется.

Маловероятно, что его спиздят.

Потерять чайник, наверное, можно, но этот кейс того, полагаю, стоит. Пока что я не читал историй о пропаже чайника!

В общем, я его купил.

Смотрю на него ежевечерне – чай-то пью – и думаю: может, все-таки сына родить. Кому-то этот чайник должен потом достаться.

Он же железный.

2024. 6 марта. 52 года. День рождения

«У меня есть два таланта. Я педагог, и я совершенно охренительно пишу некрологи»

Интервью

Галине Юзефович[153]

Галина Юзефович: Я слышу ваш голос и понимаю, что я же года два под него ездила в навигаторе, и поэтому немножко чувствую, что разговариваю с навигатором.

Василий Уткин: Авдотья Андреевна Смирнова, когда мы с ней познакомились, вообще сказала: «Чтобы вы понимали, я с вами живу уже пятый год». У нее же сын футболист, и тогдашний ее муж очень интересовался футболом. Вот, и я у нее был в доме на звуке все время таким образом.

ГЮ: Я думаю, что многие люди могут сказать о себе так же.

ВУ: Навигатор – это более серьезное достижение, чем футбол, потому что про футбол кто понимает, тот и рассказывает. А для навигатора, ну, чтобы как-то звучал.

ГЮ: Особый шарм, харизма.

ВУ: Да. Кстати, для комментатора у меня тембр достаточно редкий. Комментаторы, как правило, тенора. А у меня баритон.

ГЮ: Это прям известна статистика?

ВУ: Ну все-таки я же еще и педагог, поэтому, в общем, имею знания по этому поводу. Вы знаете, голос ведь не стареет, сколько ты ни живешь, понимаете? Вот Игорь Саруханов, он уже даже на продавца арбуза немолодого похож. А голос все тот же. Игорь, вы на меня не обижайтесь, я сам похож на нечто арбузоподобное.

ГЮ: Но на самом деле я хотела бы с вами сегодня поговорить не о футболе, поскольку о футболе вы говорите со всем остальным миром. Есть такая замечательная книга у одного из очень мной любимых современных российских писателей и драматургов – Дмитрия Данилова, которая называется «Есть вещи поважнее футбола».

ВУ: Дмитрий Данилов – это же автор «Библиотекаря», правильно я понимаю?

ГЮ: Нет, то Михаил Елизаров, а Дмитрий Данилов – это автор «Человека из Подольска», знаменитой пьесы. И «Сережа очень тупой».

ВУ: А-а, и, кажется, я с ним знаком.

ГЮ: Поскольку понятно, что футбол в вашей жизни занимает такую фундаментальную позицию, это такой столб <показывает руками>, а есть ли в вашей жизни вещи, которые не то чтобы поважнее футбола, но где-то вот по соседству, могут с ним конкурировать?

ВУ: Есть очень много вещей поважнее футбола. В моем понимании футбол и вообще спорт, спорт как игра (потому что есть же лыжи и так далее, так называемые лошадиные виды) – это одна из немногих вещей, которые мы видим такими, какие они есть. Не в пересказе. Поэтому футбол – это такое вместилище страстей.

ГЮ: Но если выйти за пределы спорта, что для вас дорого, важно, не знаю, вино, кино, домино, какие вещи?

ВУ: Вино для меня очень важно, а в остальном, ну, я не знаю, кино, безусловно, тоже. Хотя, честно говоря, для того чтобы смотреть какое-то высокоинтеллектуальное кино, я всегда считал себя тупым. Я до сих пор не знаю, хотя сделал несколько заходов, не смог понять, про что фильм «Зеркало». Хотя надо сказать, что другой фильм Тарковского, «Андрей Рублев», безусловно, один из моих любимых.

ГЮ: Как раз вчера буквально мы вспоминали кинофильм «Солярис» и поняли с моим собеседником, писателем Шамилем Идиатуллиным, что, в общем-то, «Солярис» Тарковского в некотором смысле затмил «Солярис» Лема. Не то чтобы убил, но как-то вынес его на обочину.

ВУ: Видите ли, я Лема больше знаю по афоризмам, вот, и, если я не ошибаюсь, «Солярис», наверное, по-моему, это же единственный фильм у Тарковского, который можно считать экранизацией.

ГЮ: В некотором смысле и «Сталкер» – экранизация «Пикника на обочине».

ВУ: Честно говоря, и Лем прошел мимо меня, и я даже, кажется, путаю его с Лецем[154]. Я вообще не очень люблю фантастику. В какой-то момент я страшно ненавидел термин «фэнтези».

ГЮ: Почему?

ВУ: Ну потому что, как сказать, Толкин не знал, что он писал фэнтези. Это потом уже так было названо.

ГЮ: Вы сказали, что не любите фантастику, а Толкин, как же Толкин?

ВУ: Толкин не совсем фантастика. Толкин – это еще и эпос, это такая стилизация под эпос. Чтобы вы понимали, моя любимая часть у Толкина – это вообще «Сильмариллион».

ГЮ: Сейчас мы к этому вернемся. Я тоже очень люблю «Сильмариллион», хотя это трудное чтение.

ВУ: Да, и вообще в этой книге одна из моих самых любимых сцен, которые я просто зримо себе представляю все время. Но он же не думал о том, что он работает в некоем жанре. Тогда он, в сущности, в каком-то смысле изобретатель этого жанра.

ГЮ: Ну, до некоторой степени да. По крайней мере, современное фэнтези отсчитывается от него.

ВУ: Сейчас не объяснить людям, как парни и девушки моего поколения читали Толкина.

ГЮ: Расскажите мне об этом. Это главная травма моей жизни. Я очень люблю разговор об этом.

ВУ: Сначала была книжка такая зеленого цвета. Это был как бы слегка сокращенный пересказ первой книги, «Хранители». Мне ее одолжили, дали почитать, когда я учился на первом курсе филологического факультета в пединституте. Ну прочитал и прочитал. А потом стал выходить полный перевод и выходил каждый год. Тогда книжные спекулянты стояли у «Дома книги» на Новом Арбате. Как сейчас помню, вторую книгу я покупал за 25 рублей – я на нее скопил, поехал и купил, не торгуясь.

ГЮ: Почему, собственно говоря, «Сильмариллион», а не «Властелин колец»? Какой-то выпендреж в этом чувствую я, как сказал бы магистр Йода.

ВУ: Нет, не выпендреж, совсем не выпендреж. Во-первых, я по образованию все-таки филолог. И, соответственно, получить некий консервант, концентрат, – это всегда очень интересно. Во-вторых, «Сильмариллион» – он же не очень прописан, там многое можно дофантазировать. Особенно когда ты уже представляешь себе этот весь мир, как он возникал, этот мир, как он виделся его создателю, писателю. А потом ты, в конце концов, получаешь в руки эту книгу, которая на все это проливает свет. Это очень круто. Причем, по-моему, «Сильмариллион» даже нормально не издан у нас. У меня до сих пор тряпочное издание.

ГЮ: Нет, сейчас уже издали нормально.

ВУ: Есть, да?

ГЮ: Да, даже несколько, даже, по-моему, два перевода. И они такие прям уже не как в нашем детстве, а нормальные переводы.

ВУ: